Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

Но эта топка была капля в море. Теперь, когда только мы переехали, мы для ребенка, да изредка и для себя, брали молоко, за это молоко до получения зарплаты и мною и мужем платить было нечем, и приходилось к хозяевам, где мы брали молоко, ходить пропалывать огромные огороды, окапывать картошку. За свою работу, которую я выполняла после уроков в школе, до темна, а праздничные дни, когда школа не работала, я уходила с восходом солнца и возвращалась при заходе солнца, с краюшкой хлеба и мало-мальски сама накормленная. Работала я добросовестно, и хозяева были довольны работой учительши.

Но это было бы все ничего, пережила бы я спокойно, если бы невестка не создавала ад в квартире. Как она нас с мужем, даже никак не могу понять, за что, просто презирала и изводила. Ко мне очень часто приходили в школу неграмотные или малограмотные женщины, у которых были сыновья или мужья на фронте. Они приносили, чтобы я прочитала, фронтовые письма от родных воинов, и также я писала им ответные письма. И вот, как невестка, таким просто издевательским голосом, на вопрос приходящих женщин, дома ли заведующая, с насмешкой меня вызывала, причем, с такой насмешкой и ядовитостью повторяла: «Заведующая, ха заведующая, иди, вот тебя спрашивают». А был еще и такой случай, это вскорости, как только мы приехали в хутор. Малыш-внучек распеленутый лежал на кровати и стал плакать, ну, я, приговаривая словечки, хотела подойти к нему и его успокоить, как выскакивает невестка с другой комнаты, ногами затопала и кричит мне: «Не подходи к нему». Я просто остолбенела от такого окрика и вообще от обращения. Был и еще не лучший момент незаслуженного оскорбления. Она долго, месяца 1½ не получала от мужа, моего сына, письма из фронта. Как она бесилась, просто не знаю. Поехала в Лабинск, взяв с собой малыша, ему как раз исполнилось 3 месяцев, там она в Лабинске с мальчиком фотографировалась и, как она говорила, какую-то посылала посылку на фронт, которую он и не получал. Пробыла она дня 3—4 в Лабинске, возвратилась и, вроде, и хорошим настроением, так прошло дня 4. И вот, как раз в школе кончалась большая перемена, бежит девочка-почтальон и говорит мне, что, Таисия Арсентьевна, от дяди Феди тете Ане 3 или 4 письма с фронта. Ну, я ей говорю, наш, слава богу, отозвался, пусть читает тетя Аня, а мне, как и ни хотелось бы тоже послушать, как матери, но у меня начинался урок. Когда закончился урок, а еще должен быть 5й и, как раз, помню, урок географии, я на маленькой перемене побежала на квартиру. Прибегаю, невестка уже письма, видно, перечитала и, подкачивая в колясочке сынишку, видно, пишет ответ. Я встала на пороге и спрашиваю: «Что же там в письме пишет Федя?». Она с таким насмешливым видом смотрит на меня и отвечает: «Да вот пишет, что Вашей дочери послал 200 руб».. Я только успела ответить, как он там, а за деньги, если у него есть возможность, спасибо ему, что не забыл сестру. Она мне не дала договорить и говорит: «Да вот он послал, а ты вот, мне в Лабинске говорили, что я будто бы, когда, уж и не знаю, говорила людям, чтобы она не разродилась». Я стою на пороге, слушаю её и про себя громко говорю: «Боже мой, когда же я это говорила, боже, даже в мыслях не было, хотя бы провалиться мне». Только это я сказала, она говорит: «Да и провалилась бы в тартарары». Не знаю, как я добрела до класса, как я вошла в класс. Слёзы я вытерла, когда бежала по двору, но, видно, у меня такой был страшный вид, что кое-кто из детей спросил, Таисия Арсентьевна, что, дядя Федя раненый или что с ним. Ну, я сказала, что нет, ничего, и вела урок с такой тяжестью на сердце, что просто и не могу и сейчас без слёз записывать всё это. За что? Почему? И вот до последнего времени, и, видно, до гробовой доски не могу понять её ненависти, её просто тиранства над нами, родителями, вроде как и родителей любимого мужа.

Видно, так нужно было всё испытать и пережить. Что бы там ни было, здесь в тылу, всё же, вроде, смерть была далеко, а они там, и родные, и все все молодые дети, сыновья нашей Родины, они ежесекундно подвергались самому страшному, а главное, молодое здоровье, еще не ведавшее жизни, должно быть на чеку, чтобы эту жизнь мгновенно [не] потерять. Уже не помню точно, но осенью вернулась из Баку моя дочь. Не могла она там в Баку продолжать учебу, на это нужны были средства, а она их ни от кого не могла получить. Она поступила в институт. Занятия в институте начинались вечером и кончались почти в 12 ч. ночи. Днем она поступила на швейную фабрику и шила для фронта обмундирование. Заработок, как она рассказывала, был руб. 50—55 в неделю, а питание, небольшая булочка стоила 45—50 руб. Конечно, этой булочкой, молодому, здоровому человеку не прожить. Да еще и опасно было возвращаться ночью из института. Как она ни старалась всё перетерпеть, но не могла выдержать, и пришлось ей покинуть институт. Приехала она домой, тоже не в роскошь и не в сытость. Поступила работать в центр станицы на телефон при почте. Были у нее и ночные дежурства, и иногда приходила с дежурства ночью. До места её работы было км. 2½—3. Нужно было пройти 2 балки, и вот такой путь зимой или в невылазную грязь, да еще добредет домой, а дома холодная квартира, да и полуголодный отдых.

Еще работала она и временно. Там работала и невестка на лубзаводе, там они плели из конопли веревки и какие-то лапти, но это было уже, когда заняли станицу Вознесенскую немцы. Я же работала в школе, а летом, это уже, конечно, был 1942й год – 2й год войны, работала вместе с женщинами хутора в степи, потом меня выбрали работать нянчить детишек в степи, матеря на поле, а я в отведенной хате с детворой. Когда первый раз я вышла, то, проработав 2 дня, в разоренной хате, где раньше в бригаде помещались телята, там были сквозняки, я тяжело заболела воспалением легких. Лечения не было никакого. Спасибо, по соседству со школой жил фельдшер, который, и как хороший практик, и как прекрасный человек, и как родитель самого лучшего ученика, он мне оказывал помощь. Делал переливание крови. Болела я очень тяжело. Невестки с нами не было. Она переехала в Лабинск и заняла комнату, где жил сын. Но он был на фронте, и его жена с ребенком перешла жить там же в Лабинске к своим довольно обеспеченным родителям. Во время болезни я на целый день была оставлена одна. Муж уходил рано на работу в школу, а дочь тоже. Мои соседи, быв. Завшколой и его жена, за время моей 2х или 3х нед. болезни, ни разу не заглянули к больной и не подали мне и глотка воды. И вот только, когда возвращались дочь и муж, то уже они прикладывали все старания, чтобы облегчить мои страдания.

Хочу сказать, как мне хотелось, особенно кислого молочка, это, видно, когда я уже стала выздоравливать. Сказать об этом Фед. Мих. – фельдшеру я очень стеснялась, а он меня всё спрашивал, чего мне хочется покушать. А соседка, имея мёд, молоко и птицу, за всё время болезни ничем не порадовала больного человека. Да даже и не заглядывала к нам. Стала я выздоравливать. Стала ходить. И как немного подправилась, опять пошла к детишкам. Но там уже навели порядок, вставили в битые окна стекла, починили где что развалилось, и я там с детишками орудовала. А дети были разные, и грудные, и ползающие, и еле на ножках передвигались, ну и старшие. Всех их было немного, человек до 20, но условия нашей жизни, потом, их возраст. Нужно было, как говорится, поворачиваться, и накормить, и умыть, и когда нужно, и искупать, и подмыть и ребенка, и за ним, если он