Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

когда мне рассказали, что к чему, то тогда я прислушивалась и, как и другие, притаивалась, когда низко пролетал бомбардировщик. Слышали, как били наши зенитки, потом перед рассветом отбой, и, выходя из убежища, каждый раз видела или зарево от пожара, а когда зажигательная бомба попала в ближний стадион, и там что-то загорелось, то видела и огонь. После, днем я старалась всё же наведываться в институт. И вот на Красной площади видела аэростаты, а над Мавзолеем В. И. Ленина замаскированную декорацию, как поселок, с крестьянскими домиками и небольшой церковью.

Замаскированный мавзолей, источник https://www.mosenergo-museum.ru/History_of_Mosenergo/Historical_Review/17076/

А по улицам, где были большие магазины, с застекленными громадными витринами, но эти стекла были все разбиты, потреснуты, и многие не упали на улицу и держались на наклееных матерчатых полосках. А потом стал налеты делать и днем, и уже, как говорится, не в определенное время. Часто за чем-нибудь выскочишь в город, вдруг тревога и сейчас же в ближайшее бомбоубежище. А однажды днем, когда мы спрятались в своем убежище, вдруг к нам прилетают с мочалками в руках и мылом голые люди. Близь нашего общежития была баня, и вот люди там мылись, это первый денной налет, а убежища в бане не было и самое ближайшее это наше. Вот люди в ужасе и прибежали, и находились с нами часа 2, пока был дан отбой.

В первые дни и недели я была очевидцем, как по улицам двигались отряды рабочих, видно, отправляющихся на фронт, и что меня удивляло, что жены и матеря, провожающие близких своих родных на защиту Родины, шли рядом, и не было слёз и никаких причитаний, как, бывало, раньше приходилось видеть, когда даже на службу в Армию провожали, а ведь это на войну, на бой и смерть дорогих близких.

Видела я, как эвакуировали из Москвы детей, учащихся школ и садиков. Видно, по госпиталям мчались машины, груженые одеялами, подушками, простынями. Как на нашей улице Госпитальной одним фасадом выходило здание, огромное здание с колоннами, здание госпиталя, на другую улицу выходили ворота, на посту которых стояли часовые, и очень часто можно было видеть, как на машинах въезжали в ворота наши раненые бойцы. Ведь война приближалась всё ближе и ближе к Москве, говорили, что фашисты уже двигаются по Смоленской дороге, к Смоленску[194]. Стали выдавать хлебные карточки, и еще карточки на жиры и мясо. Так как я не была приписана, то карточек ни на что не получала. Ведь я прожила больше месяца. Невестка имела эвакуационный лист на Урал. Я не знала, что делать, выезд из Москвы на юг был закрыт больше чем на 2 недели с начала войны, а потом раз в сутки было разрешено поездом выезжать на юг, но для этого нужно было на Курском вокзале занять очередь за билетом. Я почти ежедневно в течении 2х недель, рано утром, как только произойдет отбой, когда пешком, когда трамваем ездила на Курский вокзал. А там были тысячные людские очереди, давались такие маленькие талончики с очередными номерами, и так там на вокзале быстро возможно было найти свою очередь и узнать, сколько человек выехало поездом на юг.

Сын очень хотел, чтобы я с собой забрала на Кубань и невестку с малышом, он всё же надеялся, что она с ребенком будет в родной семье. И прикладывал все силы, чтобы как-то нас отправить. Невестка упорно молчала. Но вот подошла моя очередь за билетами, и я взяла 2 билета. Сын в колясочку сложил необходимые вещи, а также в ванночку, все старался аккуратно запаковать, и в один из дней, невестка с ребенком оставалась в общежитии, а я с сыном повезли к Курскому вокзал свой багаж в колясочке и груженной ванночке. Это дело было уже под вечер, смеркалось, а поезд должен был отходить на другой день, тоже к вечеру. Помню, только мы подъехали к вокзалу, где должны были сдать свой небольшой багаж, как слышим, тревога, сын говорит, чтобы я бежала в убежище, а он скорее метнулся обратно в общежитие, как он пробирался, не знаю, но, видно, с трудом, так как, если тревога, то трамваи останавливались, а все пассажиры выбегали и скрывались в ближайших убежищах. Я попала в какое-то довольно глубокое убежище, где было уже много людей, а свой багаж и мы, и другие люди, как был на открытой площадке в очереди для сдачи, так всё и бросили. Просидели мы в убежище до рассвета, потом слышим – отбой, и стали выходить из убежища. Пошли к своим вещам, а они как были брошены, так и стояли. По билетам стали мы поочередно сдавать наш скарб. Уже перед вечером пришли невестка с сыном и ребенком, и с небольшим ручным багажом, что-то было в сетке детское, и чайник с кипяченой водой. Сын нас оставил, пообещал после работы прибежать проводить и помочь сесть в вагон. И вот мы длинной вереницей стали в очередь по направлению к платформе, где должна быть посадка в поезд. Вдруг слышим, тревога, темно, у меня на руках был внучок. Милиция стала быстро устанавливать очередь в убежище Курского метро и в первую очередь пропускали с детьми. Я отдала внука матери, так как не знаем, сколько же пробудем в убежище, ребенок должен быть с матерью, а я забрала у невестки ручную ношу и с толпой людей побежали куда-то в убежище, но у нас убежище было в нижнем этаже каких-то строящихся больших домов. Правда, эта тревога была короткая, слышим отбой, и опять все встали в свою очередь к поезду. Тяжелые были часы вот в это время. Темно, и только слышны голоса из очереди, кричат тем своим близким, которые остаются в Москве, но должны были проводить. Вот так и мы окликали своего Федю, кричали-кричали, но он так и не появился. Слышим, говорят в очереди, что состав подан, и что вот сейчас будет разрешена посадка. Стала двигаться сотенная людей очередь к вагонам поезда. И вот только мы стали подвигаться к вагону, как опять тревога, начали бить наши зенитки, а на перроне поднялась такая паника, стали мужчины в окна бросать чемоданы, узлы, нас вталкивать в вагон, я уже взяла на руки малыша, меня как-то втолкнули в вагон и я с ребенком была придавлена к окну, а в вагоне что-то творится страшное, крик, плач, вещи бросают не известно куда, набилось людей несметное количество, темнота. Но вот поезд стал медленно отходить от станции. И медленно, медленно просто полз и так до Тулы мы двигались больше 3х часов[195], а фашисты все продолжали бомбить железнодорожный путь. И только проехав без остановки Тулу, поезд двинулся нормальной скоростью, и бомбежка прекратилась.

Немного хочу описать, что было и кто был в нашем вагоне. Когда меня задвинули к окну, и когда я в темноте с ребенком на руках очутилась в этом аду, у меня только одно было на уме, чтобы мой малыш был не раздавлен и как-то не был удушен. Ведь я даже не могла заглянуть в сверток, живой ли у меня на руках сверток и как он лежит, не задохнулся ли. Держа его в руках, я изо всех сил работала локтём, отталкивая на себя, уж не знаю, и давивших меня людей, и горы каких-то наваленных вещей. Вот в таком положении пришлось выстоять часы бомбежки, со страхом ожидая, что чем же все это окончится. Я, откровенно говоря, и не понимала, что это наше передвижение сопряжено с бомбежкой, и если бы не возгласы людей в вагоне, то я бы так и не догадалась. Но вот, когда поезд двинулся быстро, когда в вагоне послышался звук облегчения, то только тогда все как-то зашевелились, и в вагоне, видно, люди стали более или менее размещаться. Некоторые тащили свои чемоданы, обрадовавшись, что он цел и найден, вообще, стали разбирать и распределять свои пожитки. У нас была боковая лавочка. Помещались мы, я с невесткой, и малыш. Когда я его имела возможность положить и со страхом размотать его пеленки, то услышала его сопение, а через несколько минут он начал плакать. От роду нашему мальчику было 1 мес. и 2—3 дня. Напротив нас разместилась семья евреев, которые эвакуировались, вернее, просто спасались куда-нибудь на юг, подальше от Москвы.