Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

турок, а потом при их полном безразличии по мере того, как османы теряли все больше своих балканских территорий. С тех пор как сербы утратили область Косово с ее древними и выразительными монастырями, роль Фрушка-Гора как основного, доступного оплота сербской православной церкви повысилась.

В монастыре Гргетег покупаем густой темный мед из ульев, принадлежащих монахам, и шагаем на утреннюю службу. Хор монахинь поет ангельскими голосами – такими, как у других молодых монашек, которых случилось послушать в монастыре Грачаница на территории Косово и в Требине в Герцеговине. Оба эти места пострадали во время войны. После утренней службы садимся в галереях для беседы с отцом Грегором, причем название монастыря созвучно его имени – Гргетег. Его храму, говорит он, в советское время очень повезло из-за относительно милостивого отношения властей. Соседний монастырь у деревни Вучедол во время Второй мировой войны нацисты использовали под концентрационный лагерь, поэтому сербскую православную церковь удалось приобщить к антифашистскому движению в отличие от других стран Восточной Европы. Хорватский католический архиепископ Загреба Алоизие Степинац с самого начала благословил приход к власти хорватских нацистов усташей, и он весьма туманно критиковал их за допущенные ими преступления на протяжении войны7. После войны представители советской власти устроили над ним суд и приговорили архиепископа к 16 годам тюремного заключения. В Ватикане отреагировали на это назначением Алоизие Степинаца кардиналом при маршале Иосипе Броз Тито. Грегор называет утрату Косово в 2008 году «временной» – такой факт сербам переносить так же нестерпимо, как англичанам, например, потерю Лондона. Из этого оазиса христианской любви оправляемся дальше в путь через поля высоких подсолнухов.

На следующий день по радио передают о поимке последнего беглого сербского военного преступника, бородатого Горана Хаджича. Его обвиняли в убийствах жителей Вуковара. А прятался он всего в пяти километрах от места беседы с отцом Грегором рядом с монастырем Крешедол. Г. Хаджича хотели судить за участие в хладнокровном убийстве 261 пациента и сотрудника больницы в Вуковаре, переживших осеннюю 1991 года осаду8.

Останавливаемся в городке Илок, чтобы попить кофе и снова полюбоваться зелеными водами Дуная. В кафе на самом берегу знакомимся с молодой немецко-хорватской парочкой – Кристианом и Дарьей, которые едут на велосипедах из Вены в Белград. Они пользуются той же велосипедной картой, что и мы, и молодые люди предполагают в нас тоже велосипедистов. Сравниваем наши примечания, и наш друг и компаньон по этому участку пути Лола (чье имя на самом деле Милорад Батинич) убеждает их оставить Дунай у Нови-Сада, погрузить их велосипеды на багажник его автомобиля и ехать с ним до побережья Адриатического моря. Два этих велосипедиста выглядели такими счастливыми, такими пылкими влюбленными, что не могли долго хранить свою общую тайну. За несколько часов до описываемых событий, на берегу реки, Кристиан предложил Дарье руку и сердце. Она предложение приняла.

Дорога, сворачивающая налево с основной трассы на Вуковар, пять километров не доезжая этого города, ведет через аллею высоких деревьев и мимо хозяйственных построек к ферме «Овчара». Внешне дела на этой ферме складываются весьма благополучно. Ее амбары ломятся от зерна, а в скотных загонах едва хватает места для свиней. На солнце зреют грозди винограда, тянутся к солнцу побеги подсолнуха и кукурузы. Как раз здесь в свое время расправились с теми, кого доставили из вуковарской больницы. Многие из них числятся пациентами этой больницы. Среди них находился хорватский радиорепортер Синиша Главашевич, который передавал из Вуковара хронику осады9. Кого-то их жертв пришибли дубинами под навесами; остальных 20 ноября 1991 года поставили перед кюветом дороги и расстреляли. Одного из командовавших расправой сербских офицеров подполковника Веселина Шливанчанина трибунал по военным преступлениям приговорил к пяти годам тюремного заключения. Горан Хаджич был просто работником фермы, которого обвинили как пособника убийц. В скульптуре из белого мрамора, установленной перед зданием свинофермы, изваяли бесформенное нагромождение человеческих тел и костей. Пол внутри вымостили патронными гильзами. На стенах в темноте демонстрируются фотографии жертв, а их лица можно рассмотреть, когда внезапно загораются прожектора. На стендах к тому же представлены личные вещи – очки, сигареты, документы, удостоверяющие личность. В центре комнаты на стену зеленым фонарем проектируются имена жертв, они уходят спиралью вниз вон из поля зрения.

Над городом наподобие цилиндрического гриба, расширяющегося к вершине, возвышается водонапорная башня Вуковара. После Сулины эта водонапорная башня для нас первая. Но если первая служит памяти о доброте пришельцев, то эта выглядит символом жестокости соседей. И как у старого гриба, с нее падают отмершие частички. Эта башня служила сербским артиллерийским наводчикам ориентиром для стрельбы во время осады города. Она такая большая, что промахнуться по ней – надо было постараться, но сербские пушки и минометы обслуживали расчеты, сподобившиеся разве что пощипать кирпичную ее кладку. Это строение оставили как военный памятник совсем другого свойства по сравнению с тщательно организованной, точно выверенной памятью свинофермы Овчара. Перед нами монумент глупости войны без каких-либо прикрас. Дверь на башне прикрыта и заперта на засов, но у ее основания можно послушать голоса Вуковара – шум проходящих мимо автобусов, плач ребенка, крики играющих в футбол детей, стук двери. Эта башня представляет собой эхо-камеру. Потом различаем какой-то посторонний звук: воркование голубей и внезапное хлопанье со свистом их крыльев, когда они закружились в темноте внутреннего пространства. Голуби мира оккупировали вуковарский военный монумент.

Городская больница по-прежнему функционирует как лечебное заведение, однако ее подвал переоборудовали в музей, посвященный работе сотрудников во время осады. Здесь соорудили нары, поставили восковые фигуры медицинских сестер, а по трансляции постоянно звучит молодой взволнованный голос Синиши Главашевича, сообщающего известия о событиях дня. На телеэкранах, стоящих здесь же, можно посмотреть сюжеты, посвященные осаде. К тому же специально оборудован зеркальный зал, где в витринах постоянно горят свечи. Двенадцать свечей означают двенадцать тысяч. Лицо в зеркале Вуковара искажается до неузнаваемости. Впечатление от искаженного своего же лица остается мощное и тревожащее. Ко всему увиденному примешивается вкус антивоенной пропаганды. Хочется знать, что чувствовали сербские солдаты, обстреливая данный город? Хочется знать, терзали ли их угрызения совести? Кто были они, где ходили в школу, знали ли народ, которому несли погибель? И чем они живут теперь?

Узнав об аресте Г. Хаджича, сообщаем об этом по телефону Кристьяну Дробине, которому поручили заниматься мемориалом на свиноферме Овчара. «Вероятно, министры сербского правительства уловили правильный момент для его ареста. Должна существовать политическая причина такого поступка, – говорит он. – Я доволен, но не знаю, чем все это дело закончится. В. Шливанчанина отпустили на свободу за безупречное поведение через три года. То есть он