Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Если жаркий день и зной палит – вон там, за горой, бежит-вьется речушка быстрая, с водой и воздухом медовым прохладным, с тенистой чащей ракитника и красноствольной вербы по берегам. Если же дождь или снежный метельный буран одолевает и слепит глаза, валит с ног, занимает дыханье, – где-то там впереди деревенька, в которой живут простые русские люди. В хате у них тепло и уютно. В душе – простота и радушие: приют дадут, обогреют, попотчуют «чем Бог послал».

А по сторонам старого Орловского шляха – дикие грушеньки, да яблоньки, черемуха благовонная, вишеньки в весеннем свадебном наряде. И любо человеку, идущему или едущему просторным широким орловским шляхом. Любо смотреть на эти пышные расцветы и вдыхать сладкие ароматы благоуханных полевых цветов, слушать немолчное жужжанье медоносных пчелок-старателей…

Открытие бани

26 июня 1943 г. Этот день отмечен у нас большим событием – открыли чудесную лагерную баню. Устроили её, используя местные условия.

На лесистом склоне балки сделали порядочную выемку с таким расчетом, чтобы земляной пол бани получился горизонтальный, а задняя часть выемки – представляла стену. Переднюю стенку сделали из осинника, расщепленного пополам. Крыша также из половняка с коньком, засыпанным землей, а по земле уложили дёрн.

Потолка не делали, а чтобы было светло в бане, в коньке оставили прорез – «окно», но окна, конечно, не вставили. Раздевалка на открытом воздухе: по сторонам бани поставили скамьи из половняка того же осинника, а повыше – устроили перекладинку с вбитыми в неё гвоздями – вешалку. Земляной пол для удобства выстлали кирпичом из разбомбленных зданий, а поверх кирпича положили решетки опять-таки из осинника. Устроили сток для воды. Оборудовали душ.

Для получения горячей воды сложили на косогоре, повыше бани, печку, от которой по трубам поступает в бак бани горячая вода. От бака в свою очередь идут две трубки с дырками. Достаточно отвести трубку в сторону, и душ действует.

Я сегодня чудесно вымылся в нашей бане горячей водой. Почти полтора месяца я не мылся горячей водой. Поэтому, естественно, удовольствие моё было полным. Но этим дело не ограничилось.

Я поднялся, вымывшись в бане, несколько выше её, в безлюдное место и здесь на мягкой траве, вдыхая аромат полевых цветов, принял солнечную ванную. О таком наслаждении я не мог мечтать.

Как же хорошо, оказывается, можно жить, если не опускать рук, не хныкать, а организованно подчинять своей воле обстоятельства. Наша баня – это изобретение нашего коллектива.

Некоторые товарищи даже веничками обзавелись. К сожалению, из-за отсутствия в нашей дубраве березы веники делаем из ивняка. Но разве может ивняк сравняться с гибким хлестким веничком из березы?

Возвратившись из бани, я предался еще одному удовольствию – покачался в «гамаке»…

Откуда же на фронте взялся гамак?

«Гамак» – тоже изобретение. Очень просто он устроен. Взяли старые носилки, подвесили их на верёвках между деревьями и получили чудное творение. Лежи в гамаке да покачивайся в свободную минуту, да слушай птичьи неугомонные хоры, да любуйся чудесной узорчатой кроной дуба, в сравнении с которой узор прославленных елецких кружевниц кажется бедным.

Пожалуй, лёжа в гамаке, я впервые в жизни по-настоящему увидел и понял всё великолепие нашего простого летнего дуба…

Горе горькое, горемышное

…8 июня 1943 г. Соловьиная дубрава близ деревни Оклино, на курской земле.

Поднялся в гору и пошёл заброшенной полевой дорогой. Она идёт увалами, то подымаясь, то опускаясь мягкими подъемами и спусками. Тихо, облачно, тепло. Кое-где по небу, точно на декорации, висят кучевые облака. На далеком горизонте в сторону Курска то виднеются будто картонные, невзаправдашние деревеньки, иногда выступает только один край её, то маячит вихрастая роща зелени, то стелются изумрудные поля, то желтоватые лужайки, то где-нибудь на увал подымется и пропадёт за увалом дорога, то вдруг где-нибудь покажутся столбы телеграфа и убегут куда-то под увал, то на горизонте, на самом гребне горы, покажется откуда-то машина. Бежит, пылит и так же неожиданно, как и появилась, исчезнет либо на повороте, либо под уклоном.

Как здесь просторно. Воздух, горизонт и простор. И сейчас здесь тишина. Ни гула мотора, ни уханья от взрывов авиабомб, ни выстрела, ни крика птицы. Леса будто необитаемые. И если б кто на парашюте спустился с луны или какой-либо планеты и ему сказали, что он на фронте, что идёт кровопролитнейшая и жесточайшая во всей истории человечества война, он не поверил бы. В самом деле, война в этот чудесный, теплый ласковый вечер сказывается именно только в тишине, в пустынности деревенских улиц, в том, что не слышно в деревне ни песен, пусть даже заунывных, ни лая сторожевых собак, ни тарахтенья трактора…

Но вот на лужайке пасутся коровы, голов шесть. Тут же и грачи, жаворонок взвился с песней в поднебесье, отлетел метров на триста в сторону и камнем упал в рожь, мягко спланировав.

Стою в раздумье, глядя на коров, на людей, пасших их. Бородатый старик. Парнишка. Одна женщина, видно очень бедная, старая. Она привлекла мое внимание. На ней старая рогожная юбка, очень давно не видавшая мыла. Не менее старая и грязная и темная кофта распашонка. На ногах рваные потоптанные веревочные чунки. На голове платок, по-особому покрытый. Он спускается на лицо, и лицо уходит в платок. Я видел прежде, еще в детстве, так покрывались платком женщины в большом горе, когда потеряет самого дорогого человека, кормильца. Платок щитком закрывает лицо этой женщины, она сама, как бы не будучи в силах смотреть открытыми полными глазами на окружающее, оставляет лишь небольшую гляделку из-под платка.

Женщина тихо бредёт по лугу, с трудом переставляя тяжелые ноги, и когда она оказалась совсем недалеко от меня, до меня вдруг донеслись звуки тихого стенания. Это стенание было так жутко тяжело, что я хотел, чтобы мой слух обманул меня, что мне послышалось, что я обманулся. Но, увы, это было не так, стон-жалоба повторилась, ещё и ещё. Я стал различать уже какое-то причитание. Женщина голосила.

Она подошла на край лужайки и там, где начиналась рожь, комочком повалилась на землю, продолжая голосить с темным, морщинистым, в бороздках сморщенным лицом. Глубоко ушедшими в впадины глазами грустно-грустно посмотрела на меня, волнующим хватающим за сердце взглядом. Невозможно забыть этот взгляд. Трудно представить себе другое лицо, в котором могло бы отразиться еще больше горя и слёз. Оно выражало последнюю крайнюю ступень горя, на пределе. Больше горя не вынести даже человеку, этому самому выносливому материалу в мире…

Корова опустилась а землю подле