Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

хозяйки и в полудремоте пережёвывала свою жвачку. Женщина собрала вокруг сухой коровий навоз и хворост, сложила в кучку, и от подожженного костра тонкой струйкой потянулся дымок. Женщина села, прислонилась к корове спиной, ласково погладила свою спутницу по голове, достала из-за пазухи кусок ржаного хлеба, посолила его и стала закусывать. Я подошёл ближе с приветом:

– Здравствуйте, мамаша. Хлеб да соль.

– И тебе здравствовать, мил-человек, за твой ласковый привет, – ответила женщина, обращая ко мне морщинистое загорелое лицо с выцветшими впалыми грустными глазами. – Садись, рассказывай нам с бурёнушкой, долго ли ещё бездомными шатунами ходить нам? Ты военный, тебе должно быть виднее… Садись, мил-человек. Сказывай…

Я охотно сел, теперь уже с жадностью вслушиваясь в мелодичную простонародную речь.

– Ну вот так. Посиди с нами, горемычными. Может, хорошими вестями и сердце хоть чуть согреешь. Оно будто помятое от горя…

Издали донесся сначала гул моторов, а потом и уханье взрывов. Видимо, на Орловском старом шляху захватчики бомбили наши обозы.

Женщина встревоженно оглянулась и остановила на мне взволнованный вопросительный взгляд:

– А ты почему не воюешь? Уж не дезертир ли ты, случаем? – спросила и отодвинулась немного в сторону. – Нет? Значит, ты аптекарь? Вот и хорошо. А звать-величать как тебя? Егор Иванович? Ну, будем знакомы. А я, мил-человек, понырская, из-под Понырей[134]. По имени Авдотья, а отец-батюшка тоже Иваном прозывался.

– Значит, Дуняшей звали?

Евдокия Ивановна[135] вздрогнула. Надолго остановила на мне свой взгляд и укоризненно спросила:

– К чему ты говоришь так, Егор Иванович? Ты сердце бередишь мне… Так Ванюша меня звал, и звал даже Дунюшкой. Мой суженый Ванюша, где-то ты? Нет, его нет уже в живых. Получила известие – безвестно пропал. Он тоже с Гитлером воевал. А я вот горе мыкаю. И детишки у меня были, мил-человек, мальчик Коленька и дочка Лялечка. Сказать тебе не могу, какая дочка была… Шустрая, игрунья, улыбчивая. Хоть какое тяжелое горе бывалоча, а глянешь на неё, красавицу, на её глазки, как росинки алмазные, улыбнётся светлой своей улыбочкой, и всё горе как рукой сняло. А Колька сурьёзный был, строгий, весь в отца.

Да, видишь, как вышло. Ушла с бурёнкой на луг, попасти её. А в это время налетели фрицы и давай швырять бомбы в наше село. Бомбы рвутся, над селом дым стоит, горим. Побежала я и глянула, ноги подкосились. Мать честная, Богородица, что это? Изба моя разбита. Обвалилась. Под развалинами собрала косточки своих детушек, да на погосте и похоронила в одном гробу, без погребения… Видишь, говорю, а душа-то плачет, а слёз нет, потому сердце всё высохло от горя…

– Что было, то прошло, как говорят. И прошлого не вернуть. А слово в утешение тебе могу сказать, Евдокия Ивановна. На нашем фронте дело уже решено. Побоище танков, самолётов, людей было страшное. Победа наша. Теперь мы гоним гитлеровцев прочь. Не позднее осени Орёл будет наш. Еще немного потерпеть тебе.

– А это правда? – оживляясь, спросила Евдокия Ивановна и вся повернулась ко мне. – Золотой ты мой, вот радость. Бурёнушка-кормилица, слышишь? Осенью в родное село вернёмся, а там что Бог даст. Общество вызволит…

Е.И. гладила корову. Долго молчала. Быстро повернулась ко мне и заговорила с волнением, страстно, и глаза всё больше оживлялись, загорелись искорками.

– Утешил ты меня, Егор Иваныч… Ты в Понырях-то бывал? Нет? Говоришь, только яблоки на вокзале проездом покупал. Нет, Егор Иваныч, ты по весне приезжай к нам, когда яблони в цвету, как невесты-молодки под венцом стоят, друг к дружке прижимаются. Других таких садовых сёл на свете нет. Сады, как в пене. Цветут яблони, вишня. Дух ароматный, сердце будто пьянеет, от радости вот-вот выскочит… Эх, Мать Пресвятая Богородица, что-то ты нам оставила от садов наших? Что ж Ты не помогла нам? Почему отвернулась? Зачем допустила лишить нас родного гнезда, детушек?

…По лугам и полям, то Орловщины, то Курской земли кочует Евдокия Ивановна, лишённая оседлости со своей буренушкой-кормилицей. Из деревни в деревню, где день, где ночь. Меняет молоко на хлеб да картошку. Но она жива любовью, верой-мечтой в Родину, которая её умственному взору представляется в виде своей деревни, в пышном яблоневом цвету, в виде усадьбы, погоста, общественников.

Проникновенно отметил такую любовь Пушкин:

…Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам».

Мы тепло простились с Евдокией Ивановной. Договорились назавтра тут же снова встретиться, и чтобы я принес кружку, чтобы Евдокия Ивановна могла угостить меня молоком от бурёнушки.

Однако новая передислокация расстроила наши планы. Я больше уже не видел Евдокии Ивановны.

Воздушный бой над Курском

2 июля 1942 г., деревня Оклино, дубрава.

Неслыханно сильный гул многих сотен моторов прервал предутренний сладкий сон. Жуткое пробуждение. Гул моторов сотрясает воздух. От взрывов бомб сотрясается земля. Полотняные стенки палатки вздрагивают и колышутся как от сильного ветра, несмотря на то, что палатка состоит в пади, в дубраве. В воздухе слышатся массовые хлопки от рвущихся зенитных снарядов. Гудит, трясётся, ухает впереди, позади, по бокам, немного подале, над самой головой.

Податься в сторону, выйти из-под этого гула нет, кажется, никакой физической возможности. Замолкли трели соловьиные. Не кукует кукушка. Не воркует дикий голубь около голубки. Не щебечут щеглы. Не свистят скворцы. Не стрекочут цикады. В пади всё замерло.

Всунул босые ноги в сапоги и в одном белье, накинув шинелку, поднимаюсь в гору. Солнышко едва поднялось над горизонтом. Утро ласковое, приветливое. Поля, холмы, долины – всё залито солнцем. Сине-голубое небо безоблачно. Листва осин, дубов, диких груш свежая, пахучая. Под ногами расстилается зеленый, пёстрый от множества цветов ковёр. Природа пышно разрядилась в праздничный наряд, ликует в лучах солнышка, а в высоте и всюду по сторонам несется неугомонный гул вражеских моторов. Над головой они совершенно не видны и только по гулу определяю присутствие вражеских самолётов. Но в стороне, когда солнышко позади меня, в небе перед собой я сейчас отчетливо вижу стаи фашистов. Глаз уже нащупал один самолёт, другой, третий, ещё и ещё, десять, пятнадцать, семнадцать… За этой стаей плывёт вторая, третья, без конца. Хищные технические птицы с хищными распростертыми в воздухе крыльями, плывут и плывут в поднебесье, гулом вселяя тревогу в сердце и жажду мести: вот так и мы полетаем над Берлином…

Над Курском на широком фронте воздушного простора масса тёмных точек от взрывов зенитных снарядов. Ими испещрен весь небесный горизонт. Он стал рябым.