Ледяное сердце эриды - Цитианка

Каин лишь коротко кивает.

— Приду посмотреть после завтрака, есть пара вопросов, которые нужно обсудить с Теоденом и Селиной.

Я чувствую, как Наэль внутренне сжимается — короткий всплеск раздражения и укол лёгкой неуверенности проходят по её эмоциям почти незаметно для окружающих. Она сдерживает улыбку, опускает взгляд, и я понимаю: возможно ей бы хотелось, чтобы Каин уделил этому больше значения.

— Конечно, — спокойно отвечает она, стараясь не выдать ни раздражения, ни разочарования. — Буду ждать тебя в своей комнате, я ещё взяла масло, если вдруг тебя снова будут мучить головные боли.

— Всё в порядке, Наэль, но спасибо. Если понадобится — я попрошу. Сегодня голова не беспокоит.

Голова? У Каина головные боли?

Я не сразу осознаю, насколько меня зацепили эти слова. Как-то слишком остро вспоминается, как Рогнар говорил о матери Каина — о том, что её мучили сильные, изматывающие боли. Не может быть… нет, это слишком. Но вчера, когда Каин снял кольцо — я ведь точно почувствовала, что в нём была не только усталость и тревога, но и что-то иное, более глубокое. Боль, застарелая, такая, которую человек учится прятать. Могло ли это быть связано? Я ведь вчера почти машинально, не задумываясь, пропустила через Каина часть очищенного имфириона, когда между нами всё… закружилось. Обычно этого хватает, чтобы приглушить боль.

Наэль задерживает взгляд на Каине, потом ещё раз кивает всем за столом и выходит, оставляя после себя легкий запах дорогого масла и ладанника. Как только за ней закрывается дверь, Каин тяжело опускается на стул и возвращается к завтраку.

— Значит, теперь, Селина. — Теоден смотрит на меня в упор, пальцы сжимают край стола. — Ладно. Запомню. Хоть какая-то определённость в этом утре.

Я беру чашку обеими ладонями, чувствуя, как скользит по пальцам горячий ободок. Чай терпкий, горчит на языке, пряный запах будто немного остужает мысли. Наблюдаю за тем, как Каин неторопливо ест, как Теоден наконец садиться и начинает ломать хлеб. Я будто проваливаюсь в этот утренний обряд: они едят, я просто держу чашку, делаю вид, что тоже причастна к их привычному миру. В лесу было спокойней. Там не приходилось так тщательно следить за каждым движением, не было этого слоя чужих мыслей, чужих запахов, слишком густого для меня человеческого воздуха.

Бросаю взгляд в конец зала, где у стены, в полутени, стоит один из стражей Свода. На нём серо-голубая тойриса, герб острова на плече, руки за спиной, выражение лица спокойное, почти равнодушное. Тянусь к его эмоциям и сразу натыкаюсь на едва ощутимую волну. Никакой тревоги, ни тени интереса, ни раздражения. Только фоновая усталость и равнодушие, которое присуще тем, кто давно отучился реагировать на лица и разговоры. Чувствуется эта их внутренняя отреченность, как у старых отшельников: всё лишнее выжжено годами одиночества, долгом, постоянным самоконтролем.

Это люди, которые когда-то основали эту башню, не желая принадлежать ни одному из королевств. Их звали хранителями Свода — теми, кто поставил себя вне любых государственных интриг и посвятили жизнь — служению порядку. Стражи Свода собирали враждующие дома, чтобы решать споры не на поле брани, а за этим самым круглым каменным столом. Они не принимали сторону, не были ни судьями, ни советниками, а только контролировали процесс, следили за соблюдением ритуалов, за тем, чтобы решения были приняты честно.

Каин доедает свой кусок хлеба с мёдом и сыром, отпивает чай, ставит чашку на стол так, что стекло тихо звякает о блюдце.

— Мне нужно пойти к Наэль, — говорит он спокойно, поднимаясь. — Теоден, пока меня не будет, идите с Селиной на балкон. Покажи всех, кто прибудет, пусть она запомнит имена и лица. Я вернусь и расскажу всё остальное, что ей нужно знать.

— Замечательно, — фыркает командир, поднимаясь и поправляя варнек на плечах. — Только у одного принца тут личная жизнь кипит, а остальные работают с утра пораньше.

Я легко встаю со своего места, отставляя чашку. На лице Теодена всё ещё играет насмешливая тень — видно, что он не упустит случая поддеть Каина.

— Не обижайся, командир, — бросаю я, поправляя широкие рукава и направляясь к двери. — Кто-то должен следить, чтобы у вашего принца было время на личную жизнь. Ты бы сам попробовал — вдруг понравится.

Теоден только качает головой, но уголки губ едва заметно подрагивают — ему, похоже, нравится этот короткий обмен колкостями. Он подхватывает меня взглядом, указывая направление к винтовой лестнице, ведущей на балкон.

— Вот уж спасибо, — бурчит он, — но мне и без того хватает забот. Пошли, Селина. Сейчас тебе пригодится всё, что ты умеешь: смотреть, слушать, запоминать.

Теоден уже разворачивается к лестнице, по-прежнему фыркая себе под нос что-то о «бесполезных церемониях», а я натягиваю капюшон глубже, чтобы скрыть лицо в тени. В этот момент Каин встаёт чуть ближе ко мне, в его глазах мелькает тревога.

— Селина, не ходи никуда одна, — говорит он вполголоса, чтобы Теоден не слышал. — Будь с Теоденом, не теряй его из виду. Я вернусь, как только смогу.

Я замечаю, как в его словах проскальзывает почти непривычная для него забота. Он смотрит на меня так, будто боится оставить без присмотра, будто этот замок полон опасностей, о которых я могу даже не подозревать.

Я улыбаюсь краем губ, чтобы разрядить напряжение:

— Не переживай, принц. Всё будет хорошо. Я умею хорошо себя вести. Иди спокойно, не теряй времени.

Он коротко кивает, будто выдыхает часть своих опасений вместе с этим движением. Почти невидимо касается моего плеча — это жест поддержки, который так легко мог бы быть чем-то большим, но Каин вовремя сдерживается. Потом оборачивается и уходит по коридору, исчезая за поворотом.

— Вот и всё, — негромко говорит Теоден, когда я догоняю его на ступенях лестницы. — Теперь ты официально в моём распоряжении. Если будет время, научу тебя ещё одному важному ремеслу. Например, как не закатывать глаза, когда король Георг в сотый раз заводит свою речь о благоразумии, мире во всём мире и прочих высоких материях.

Глава 28

— Королева Майриса будет требовать от нас Равнины Кайор, — слышу голос Каина сквозь ткань, пока затягиваю рукава. Тойриса тяжёлая, бархат ложится холодом к плечам, подол шелестит по полу. — Эти земли