Развод в 45. Прямой эфир окончен - Виолетта Весна

— За этот заказ — да. Не моя зарплата за месяц и не обещание, что следующий будет таким же.

— Следующий уже есть?

— Был запрос. Хотели срочно, а я не могла посчитать переделку и всё равно попасть в срок. Отказалась.

В зале поднял руку мужчина в синем свитере. Его вопрос проверили до эфира: почему отказ считать успехом, если мастерской нужны заказы. Я повторила его Татьяне.

— Потому что заказ, после которого нечем платить людям, не становится хорошим от слова «да», — ответила она. — Я раньше соглашалась, а потом искала, на ком сэкономить. Сейчас сначала считаю.

На боковом мониторе появилась служебная строка: «Действительные просмотры: 8 640. Удержание выше плана». Ниже — отдельная: «Параллельный эфир начался. Не реагируем».

Я продолжила разговор с Татьяной. В сценарии оставалось два вопроса: что она изменила в расчёте и что по-прежнему делает плохо. Она назвала запас на переделку и призналась, что до сих пор забывает сразу записывать собственные часы. Мы закончили на этом, без обещания сети мастерских и очереди клиентов.

Во время короткой карточки с этапами её работы Андрей дал команду переключить основной поток. Я не слышала её в наушнике: ведущей сообщали только то, что меняло действие в павильоне. Позже я узнала, что проводная линия начала терять пакеты на девятнадцатой минуте. Автоматика перевела трансляцию на первый сотовый канал, пока двадцатисекундная задержка держала уже собранный сигнал. На зрительском плеере изображение один раз стало мягче на движении руки и сохранило звук.

Когда в кадре появилась Ольга, служебная строка сообщила: «Поток на резерве. Продолжаем».

Она сидела у однотонной стены в синей рабочей куртке без логотипа учебного центра.

— Практический экзамен сдан, — сказала она. — Я могу самостоятельно работать на учебном станке в часы допуска. Это не значит, что меня взяли на производство.

— Что будет дальше?

— Семнадцатого у меня техническое интервью. Сначала разговор с мастером участка, потом, если пройду, пробная деталь. Про трудовой договор никто не говорил.

— Что вы покажете мастеру?

Ольга подняла тетрадь. На странице были пять пунктов проверки нулевой точки.

— Вот это. И пластину с правильными отверстиями. Неправильную тоже возьму, если спросят, где ошиблась.

В зале женщина на месте за границей кадра подала вопрос: не страшно ли показывать ошибку работодателю. Ольга попросила повторить и подумала дольше обычной эфирной паузы.

— Страшно, — сказала она. — Но он всё равно увидит, что опыта мало. Лучше покажу, как исправляла, чем буду изображать специалиста, которым пока не стала.

На моём мониторе возникла новая строка: «Параллельный эфир: публичное заявление о согласованном переходе. Новостные каналы цитируют. Можем дать нейтральную карточку с фактом первого эфира».

Я дочитала её во время ответа Ольги. Факт первого эфира был публичным. Мы могли поставить дату, мою фразу об отсутствии решения и ссылку на запись, не используя закрытый материал. Это заняло бы сорок секунд и, вероятно, вернуло бы часть людей, переключавшихся между двумя страницами.

Я посмотрела в сторону аппаратной и покачала головой один раз. Жанна убрала строку.

После блока Ольги началась интеграция «Новой главы». На экране показали не обещание новой профессии, а таблицу: длительность программы, число практических часов, требования к допуску и стоимость. Ольга объяснила, какой пункт проверяла до оплаты. Маргарита подтвердила сведения заранее; в живом ответе не потребовалось ни исправления, ни рекламной похвалы.

К сорок третьей минуте счётчик прошёл пятнадцать тысяч. Параллельный эфир смотрели больше восьмидесяти тысяч одновременно. Сергей оставался ведущим большого канала; наша трансляция не отменяла этого факта.

Следующий блок был моим.

Я убрала карточки и попросила общий план. В зале сидели люди, согласившиеся быть здесь, а за стеклом работала команда, чьи имена шли в финальных титрах.

— В начале сезона я говорила о вопросе, который мне написали вместо ответа. Но несправедливо было бы сделать вид, что до того вечера только со мной поступали без согласия. В нашем семейном проекте я сама повторяла вопросы близкому человеку после первого отказа. Я называла это подготовкой и думала, что общее дело даёт мне право просить ещё раз — мягче, удобнее, в другой день. Иногда человек соглашался, потому что хотел закончить разговор. Я принимала это за согласие.

В третьем ряду кто-то опустил телефон. Экран погас.

— Поэтому сегодня у нас есть задержка, пустая карточка и два равных сигнала остановки. Не потому, что мы стали безошибочными. Потому что одной доброй воли ведущей недостаточно, когда эфир уже идёт и на него потрачены деньги.

Режиссёр дала общий план экрана с правилами: «слово», «жест», «карточка», «новое подтверждение». За ним должен был идти вопрос из зала о том, можно ли вообще делать честный проект на личных историях.

Молодая женщина у прохода встала с ручным микрофоном.

— Вы говорите, что сегодня не обсуждаете другого ведущего, — начала она. — Но прямо сейчас он утверждает, что вы всё знали. Почему мы должны верить вам, если вы не отвечаете?

Этого текста не было в согласованной карточке. Редактор успела проверить только первую часть её вопроса, про границу честности. Режиссёр не выключила микрофон: вопрос уже попал в задержку, и решение оставалось за мной.

Я могла поднять ладонь. Могла попросить удалить изменённую часть и вернуться после карточки. Вместо этого ответила в пределах того, что сама выбрала для эфира.

— Не должны. Запись первого эфира открыта, мои трудовые документы существуют,