Цена разрушения - Адам Туз

в Бюкеберге, выполняли обе эти функции. К началу октября Гитлер уже решил пойти на самый резкий и демонстративный разрыв с международным сообществом — выйти из Лиги Наций и отказаться от участия в международных дебатах по разоружению, проходивших в Базеле. Этот шаг предвещали характерные угрозы, прозвучавшие в его речи[525]. Более того, в свете последующих событий целенаправленная демонстрация возрождённого воинского искусства на Бюкеберге приобретает несколько зловещий смысл, даже если рейхсвер не был способен на большее, чем кавалерийская атака. Однако возбуждение, царившее среди верных сторонников Дарре, не было связано с внешней политикой. Крестьяне, собравшиеся в Бюкеберге, праздновали небывалый урожай 1933 г. Кроме того, они чествовали правительство, которое на протяжении предшествовавшего месяца предприняло две самые далеко идущие меры в современной аграрной политике, своими масштабами сопоставимые с либеральными реформами начала XIX в., но противоположные по своей направленности.

26 сентября 1933 г. Дарре и Бакке представили изумлённому кабинету радикальное предложение о вечном закреплении земли за немецкими крестьянами — Reichserbhofgesetz. Этот законопроект был призван воплотить в германском праве проповедовавшуюся Дарре идеологию Blut und Boden[526]. В целях защиты крестьянства как «источника немецкой крови» авторы законопроекта предлагали создать новую категорию имений — Erbhof (наследственную ферму), не подлежащую отчуждению в счёт долга, изолированную от рыночных сил и передаваемую от поколения к поколению в расово чистых крестьянских родах. Действие закона распространялось на все фермы, достаточно большие для того, чтобы обеспечить немецкой семье приемлемый уровень жизни (впоследствии было установлено, что такой надел — Ackernahrung — должен иметь минимальный размер примерно в 7.5 га), но не превышавшие площадью 125 га. Всем владельцам таких фирм предписывалось подать заявку для регистрации в списках наследственных ферм (Erbhofrolle). Отныне слово «крестьянин» (Bauer) считалось почётным титулом, право на ношение которого имели лишь зарегистрированные в списках. Тех, кто не зарегистрировался в Erbhofrolle, полагалось называть просто фермерами (Landwirte). Такая регистрация навсегда избавляла Erbhof от кошмара изъятия за долги. Но в то же время оно накладывало определённые обязательства. Erbhöfe не подлежали продаже. Нельзя было их использовать и в качестве залога. Таким образом, непосредственные владельцы ферм, зарегистрированных как Erbhöfe, не могли распоряжаться ими так, как им будет угодно. Вне зависимости от существующих договорённостей между супругами единственным владельцем каждого Erbhof мог быть только мужчина, который так же, как и гражданские служащие, должен был документально подтвердить свою родословную по крайней мере до 1800 г. «Крестьяне» могли иметь только немецкое или «аналогичное происхождение» (Stammesgleich), и поэтому доступ в их ряды был закрыт для евреев и всех, в ком текла хотя бы доля еврейской крови. Более того, владеть Erbhof могли только достойные и физически крепкие люди: под это широкое определение не подпадали состоящие в браке с лицами еврейской национальности, а также инвалиды и бесплодные. Разумеется, на практике число евреев, владеющих земельными наделами, и тем более крестьянскими фермами, было невелико, а число германских крестьян, имеющих предков-евреев, также едва ли было значительным. Но то, что право собственности ставилось в зависимость от расового происхождения, всё же имело серьёзное символическое значение. Ещё более существенным для среднего крестьянина был тот факт, что закон об Erbhöfe не позволял ему выбирать наследников по своему усмотрению. Отныне линия наследования определялась законом. Вся ферма отходила единственному наследнику мужского пола (согласно Anerbenrecht — принципу единонаследия), обычно старшему или младшему сыну, или же отцу либо братьям покойного. Женщины, насколько это возможно, лишались права наследования. Вдовы в лучшем случае имели право на обработку надела. Совершенно исключались другие потенциальные претенденты на наследство. Братья и сёстры, не являвшиеся наследниками, имели право лишь на получение профессиональной подготовки, соответствующей социальному положению домохозяйства. В случае последующих жизненных трудностей они могли претендовать на то, чтобы семейная ферма обеспечила им защиту.

В паре с этим поразительным посягательством на права собственности германских крестьян шла не менее радикальная программа сокращения задолженности. Бакке и Дарре предлагали, чтобы владельцы Erbhöfe несли коллективную ответственность за свои долги. Задолженность всех Erbhöfe, составлявшую, по разным оценкам, от 6 до 8 млрд рейхсмарок, предполагалось передать в Rentenbank Kreditanstalt — ипотечный банк, спонсировавшийся государством. Этот банк должен был возместить сумму долга первоначальным кредиторам и выплачивать им по ней проценты, составлявшие от 2% до 1% в зависимости от обеспечения по первоначальному займу. В свою очередь, всем Erbhofe, как обременённым задолженностью, так и свободным от неё, в будущем полагалось делать в Rentenbank ежегодные платежи, составлявшие 1.5% от стоимости фермы (Einheitswert). Для Erbhöfe, не обременённых долгом, этот взнос явно был серьёзной обузой. Поэтому в порядке компенсации владельцы Erbhöfe, имевшие лишь небольшую задолженность, получали ваучеры, наделявшие их сыновей преимущественными правами при заселении Восточной Пруссии. Тем самым Бакке надеялся не только насадить солидарность среди владельцев Erbhöfe, но и привязать сокращение задолженности к ускоренной программе переселения.

Закон об Erbhöfe был нацелен на середняков, составлявших надёжную основу немецкого сельского хозяйства — всего примерно 1 млн хозяйств. Он не распространялся на маргинальные крестьянские хозяйства, не говоря уже о крохотных наделах батраков. Существенно и то, что его адресатом не являлись традиционные бенефициары сельскохозяйственного протекционизма — крупные поместья. Дарре не пользовался популярностью среди юнкерства. В то время как Гугенберг и националисты проявляли лояльность к интересам крупных землевладельцев, «большевики-аграрии», захватившие Министерство сельского хозяйства, по слухам, планировали крупномасштабную земельную реформу, призванную разрушить оплот аристократии на востоке страны. Из всех экономических мер гитлеровского правительства в первые годы его существования закон об Erbhöfe носил на себе особенно отчётливые следы специфической нацистской идеологии. Аграрный протекционизм, дефолт по долгам, билатерализм во внешней торговле и перевооружение — все эти шаги объединяли соперничающие фракции Нацистской партии: Ялмара Шахта, националистов и военных. Но это не относилось к закону об Erbhöfe. Этот шаг в первую очередь был продиктован специфически нацистской разновидностью аграризма, сформулированной Дарре и Бакке. В полной мере осознавая уязвимость своей позиции, Дарре позаботился о том, чтобы во время визита в Оберзальцберг в начале сентября 1933 г. заручиться согласием Гитлера на принятие предлагаемого закона[527]. В сельском хозяйстве, как и в других политических сферах, без одобрения Гитлера нельзя было сделать ни одного важного хода. Однако Дарре и Бакке столкнулись с серьёзным сопротивлением со стороны других членов кабинета. Прусского министра юстиции привела в негодование та поспешность, с которой кабинету предлагалось совершить этот «шаг, имеющий исключительное и принципиальное значение» («Schritt von ungebeurer grundsatzlicher Bedeutung»). Шмитта как рейхсминистра экономики беспокоило то, что защита, которую закон предоставлял владельцам Erbhöfe, приведёт