Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

людям, уже находящимся в списке, с тем чтобы впоследствии, когда экспоненциальное распространение письма примет совсем уж взрывной характер, мы получили миллионы долларов. Мы вольны сколько угодно недоумевать, кто же может попасться на подобную удочку, но факт остается фактом: многие попадаются. «Письма счастья» циркулируют – нам это известно из опыта. Никакие гены тут не задействованы, и однако почтовые вирусы демонстрируют самые настоящие эпидемиологические свойства: в том числе сменяющие друг друга волны инфекций, прокатывающиеся по всему миру, и эволюцию новых мутантных штаммов первоначального вируса.

Итак, повторю еще раз: урок, который можно извлечь отсюда для понимания религии, заключается в том, что, когда мы задаемся дарвинистским вопросом «Какова ценность религии для выживания?», мы не обязаны иметь в виду выживание генов. В терминах традиционного дарвинизма этот вопрос означает: «Какой вклад вносит религия в выживание и размножение отдельных верующих людей – а следовательно, и в распространение генетических наклонностей к религии?» Но моя идея состоит в том, что нам вообще не нужно брать в расчет гены. Тут мы хотя бы отчасти имеем дело с неким дарвиновским процессом, с некой эпидемиологической ситуацией, где гены ни при чем – где выживают (или оказываются нежизнеспособными) сами религиозные идеи, напрямую конкурирующие с другими религиозными идеями.

Именно в этом пункте мы расходимся с некоторыми из моих коллег-дарвинистов. Пурист эволюционной психологии придерется к моим словам и возразит как-нибудь так: культурная эпидемиология, дескать, возможна только благодаря наличию у человеческого головного мозга определенных склонностей, возникших в ходе эволюции, причем эволюции генетической. Вы можете предоставить документированные доказательства мировой эпидемии ношения бейсболок козырьком назад, эпидемии моды на мученическую гибель или эпидемии погружательного крещения, но эти негенетические эпидемии обусловлены человеческой склонностью к подражанию. А человеческая склонность подражать нуждается в окончательном дарвинистском – что для нас означает «генетическом» – объяснении.

Ну а я тут, конечно, вернусь к своей теории о детской доверчивости. Напоминаю, что это просто пример той разновидности теорий, которую я собираюсь предложить. Обычный естественный отбор снабжает детские мозги склонностью верить старшим. Самый что ни на есть заурядный, классический дарвиновский отбор генов сообщает мозгу стремление подражать, а следовательно – косвенно – наделяет нас тенденцией распускать слухи, распространять городские легенды и вестись на небылицы из «писем счастья». Но после того, как генный отбор уже соорудил такие мозги, они позволяют возникнуть чему-то вроде нового, негенетического механизма наследственности, который создаст основу для нового типа эпидемий, а может быть, даже и для новой, негенетической разновидности дарвиновского отбора. Я думаю, что религия, наряду с «письмами счастья» и городскими легендами, принадлежит к группе явлений, объясняемых этой негенетической эпидемиологией с вероятной примесью негенетического дарвиновского отбора. Если я прав, то религия не обладает ценностью ни для выживания человеческих особей, ни для блага их генов. Если в религии и есть какая-то польза, то только для самой религии.

Религия ли наука?[182]

Нынче вошло в моду провозглашать конец света, грядущий из-за угрожающих человечеству вируса СПИДа, «коровьего бешенства» и прочих инфекционных напастей. Имею основания думать, что вера – одна из величайших опасностей такого рода, сравнимая с вирусом оспы, но труднее поддающаяся искоренению.

Будучи убежденностью, не основанной на доказательствах, вера – главный порок любой религии. И кто, взглянув на происходящее в Северной Ирландии или на Ближнем Востоке, сможет уверенно отрицать, что этот вирус мозга – вера – чрезвычайно опасен? Одна из выдумок, которые рассказывают юным мусульманским террористам-смертникам, гласит, будто мученическая гибель – кратчайшая дорога в рай. И не просто в рай, но в его особое подразделение, где смертник в качестве специального приза получает семьдесят две невесты-девственницы. Порой мне кажется, что нам остается уповать только на организацию некоего «контроля над духовными вооружениями»: засылать обученных теологов-диверсантов, чтобы понизить текущую ставку награды в девственницах.

Принимая во внимание как опасности веры, так и достижения разума и наблюдательности в той области человеческой деятельности, которая называется наукой, я нахожу ироничным, что, где бы ни выступал я с публичной лекцией, всегда найдется кто-нибудь, кто выйдет вперед и заявит: «Ваша наука – это, конечно, та же религия, ничем не лучше нашей. Ведь в своей основе наука сводится просто к вере, разве нет?»

Ну, вообще-то наука – не религия и просто к вере не сводится. Обладая многими достоинствами религии, она не имеет ни одного из ее недостатков. Наука опирается на доказательства, поддающиеся проверке. Религиозная же вера не просто бездоказательна: ее независимость от фактов – предмет особой гордости, о котором кричат на всех углах. Иначе зачем бы христианам с таким негодованием критиковать Фому неверующего? Других апостолов нам представляют как пример добродетели, потому что им хватало одной лишь веры. А Фома неверующий потребовал доказательств. Пожалуй, ему следует быть святым покровителем ученых.

Замечание, будто наука – это моя религия, возникает, в числе прочего, из-за моей уверенности в факте эволюции. Я в нем даже не просто уверен, а горячо убежден, что кому-то может на поверхностный взгляд казаться верой. Но доказательства, на которые опирается моя уверенность в эволюции, мало того что ошеломляюще убедительны – они еще и свободно доступны для каждого, кто возьмет на себя труд навести справки. Любой может изучить те же доказательства, что изучил я, и, вероятнее всего, прийти к тем же выводам. Но если ваши убеждения основаны исключительно на вере, то ваши аргументы проверке не поддаются. Вы всегда можете укрыться за забором на частной территории своей веры, где будете вне досягаемости.

В реальности, разумеется, отдельные ученые тоже могут предаваться пороку веры: некоторые даже столь одержимо верят в свою излюбленную теорию, что порой подделывают доказательства. Однако тот факт, что подобное время от времени случается, никак не влияет на общий принцип, в соответствии с которым они делают это стыдясь, а не гордясь. Научный метод устроен так, что обычно их в конце концов разоблачают.

На самом же деле наука – одна из самых высокоморальных, преисполненных порядочности сфер деятельности, какие только существуют, поскольку, не будь она скрупулезно привержена принципам честности при изложении доказательств, она потерпела бы полный крах[183]. Как заметил Джеймс Рэнди, в этом одна из причин, почему ученые столь часто бывают одурачены мошенниками из области «паранормального» и почему роль разоблачителя лучше удается профессиональным фокусникам: ученые просто-напросто не так хорошо умеют предвидеть умышленно бесчестное поведение. Есть и другие профессии (не обязательно упоминать конкретно адвокатов), где люди зарабатывают деньги и реноме именно тем, что манипулируют фактами, а