Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

— Я вообще редко бываю некрасивый.

— Нет, серьезно, — сказала Оля. — Когда ты с детьми. Это очень видно.

— Что видно? — спросил он.

— Что тебе не все равно.

Он хотел отшутиться, но не стал. Просто взял ее за руку на ходу, сжал легонько и отпустил.

Рынок Неаполя оказался ровно тем, чем должен быть южный рынок: шумной, яркой, невозможной вселенной, в которой торгуют не только вещами, но и интонациями, взглядами, азартом, правом победить в маленькой словесной дуэли. Тут висели рубашки всех цветов, какие, кажется, вообще возможны в природе и еще немного сверх того. Футболки с надписями, кофточки, юбки, сумки, ремни, шляпы, какие-то платки, босоножки, украшения, кожаные куртки даже в эту жару — потому что рынок не обязан быть логичным.

— О-о-о, — сказала Маша таким тоном, будто попала в храм.

Это был плохой знак. Для кошелька.

Через пять минут Дан уже понял, что спокойно отсюда никто не уйдет. Девчонки примеряли все подряд. Яркие рубашки на него — белые с синим узором, красные, желтые, с каким-то диким тропическим принтом, от которого даже солнце бы зажмурилось. Футболки — поло, мягкие, летние. Машке нашли юбку такого огненного цвета, что она на секунду затмила собственные волосы. Нессе — легкую светлую кофточку и платье, от которого она стала похожа на открытку из французского кино. Лене — узкую светлую юбку и короткий топ, в котором ее гимнастическая сухая красота вдруг стала особенно заметной. Оле — голубую рубашку и белую юбку, простую, но такую, что она в ней выглядела не просто красиво, а опасно красиво. Наташке — что-то темное, с хитрым вырезом и аккуратной линией плеч, и она, глянув в зеркало, только сказала:

— Ну все. Пропал.

— Я давно пропал, — согласился Дан. — Но умираю счастливым.

А потом началось дефиле.

Ну как началось — само собой. Они поочередно выходили из-за занавески в обновках, крутились, смеялись, Дан комментировал с видом султана, случайные зрители останавливались, продавцы ржали и подбадривали, кто-то захлопал, кто-то свистнул восхищенно, но без пошлости. Через несколько минут вокруг уже действительно собралась половина рынка.

— Madonna!

— Bellissime!

— Guarda, guarda!

— Я чувствую себя организатором очень странного модного дома, — сказал Дан.

— А ты и есть, — ответила Маша. — Дом называется «Все для одного счастливого футболиста».

— И пяти его богинь, — добавила Несса мягко.

Пакеты росли быстро. Но и система уже была отработана. Купили — сложили — отправили на яхту с одним из проверенных носильщиков под присмотром моториста. С этим у них уже все было налажено. Дан давно понял: если путешествуешь такой компанией, логистика — это тоже искусство.

После одежды перешли в продуктовую часть. А вот тут уже засиял он сам. Апельсины — сочные, тяжелые, пахнущие солнцем. Персики. Инжир. Виноград. Местные сыры — мягкие, выдержанные, копченые. Оливки. Вяленое мясо. Помидоры, которые даже просто лежа на прилавке выглядели вкуснее некоторых ресторанных блюд. Свежий хлеб. Что-то взяли на ходу, что-то на вечер, что-то в запас.

— Нам точно нужна еще еда? — с сомнением спросила Лена, глядя на масштабы.

— Нам всегда нужна еще еда, — серьезно сказал Дан. — Мы молодой, растущий, перспективный коллектив.

— Особенно ты растущий, — фыркнула Наташка.

— Я расту духовно.

Потом, как и положено после рынка, их потянуло в кафе. Небольшое, местное, шумное, с клетчатымі скатертями, с хозяином, который говорил руками не меньше, чем ртом, и сразу понял, что гости пришли хорошие. Они заказали что-то простое и местное: пасту, закуски, салаты, жареные овощи, морепродукты, кофе. Дан ел с удовольствием, не теряя внимания. Он любил такие места — не парадные, а живые.

И именно там ему пришла правильная мысль.

— Слушай, — сказал он хозяину на смеси английского, жестов и уже каких-то нахватанных итальянских слов, — а можно нам вечером на яхту доставить ужин?

Хозяин расплылся в улыбке.

— Certo! Конечно!

— Пиццу, — сказал Дан. — Много. Разную. Самую вашу. Чтобы мы запомнили.

— Неаполь забудете, пиццу — нет, — гордо ответил хозяин.

— Вот это мне и нужно.

Они быстро договорились. Время, место, сколько коробок, какие виды. Дан отдельно уточнил, чтобы было с морепродуктами, с хорошей моцареллой, с чем-то мясным, и, конечно, классика. Хозяин бил себя в грудь так, будто лично отвечал за честь всей неаполитанской печи.

— Все сделаем.

— Я в тебя верю, — сказал Дан. — Не подведи международные отношения.

Из кафе вышли сытые, довольные, уже немного размякшие от хорошей еды и дня. Но какой Неаполь без пляжа? Правильно, неполный.

Пляж был не идеальной открыткой, а живым городским берегом — с людьми, с шумом, с детьми, с продавцами всякой ерунды, с песком, с разогретыми камнями, с морем, которое все равно оставалось морем и все прощало. Они устроились не слишком далеко от воды. Девчонки быстро сбросили лишнее, и Дан на секунду просто замер, как каждый раз замирал, видя их вместе: своих, любимых, разных, невероятных.

— Ну что, падишах, — сказала Маша, подбоченившись. — Любуйся.

— Я этим и занимаюсь, — честно ответил он.

И впрямь — лежал потом на полотенце, щурился на солнце и чувствовал себя тем самым восточным властелином, которого судьба вместо дворца закинула на итальянский берег, а он и не возражает. Вокруг были нимфы. Оля спокойно и красиво входила в воду, как человек, который с водой на «ты». Лена тянулась, играя плечами и спиной, будто даже на пляже не переставала быть гимнасткой. Несса смеялась и убегала от волны чуть театрально, но так мило, что хочется смотреть еще. Наташка, конечно, брызгалась и тут же устраивала мелкие диверсии. Маша вообще жила как маленький пожар — вспыхнула здесь, уже там, уже кого-то толкнула в воду, уже сама вынырнула с победным криком.

Дан тоже полез купаться, конечно. И сразу оказался в центре шторма. Его хватали, брызгали, тянули, он перехватывал, поднимал, кружил, целовал в мокрые волосы, в щеки, в плечи, и все это было таким летним, живым, настоящим, что на секунду даже будущее переставало торопиться. Было просто сейчас. Море. Солнце. Смех. Свои.

К вечеру, уже с теплой усталостью в теле, они вернулись на яхту. Неаполь медленно загорался огнями, становился мягче, глубже, чуть романтичнее, хотя все равно оставался шумным южным упрямцем.

— Ну что, — сказал Дан, оглянув город