Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

Лежали в моих руках

И сердца совместные стуки

Ответили все за нас

Глава 23

Рим и Рома, Рома и Рим

Утро на яхте в римском порту начиналось так, будто весь мир специально решил вести себя прилично. Море не бузило, солнце не жгло, а только намекало, что к полудню возьмётся за дело всерьёз, и даже чайки орали как-то без истерики, по-деловому. На верхней палубе уже пахло не морем, а домом. Потому что Дан опять встал раньше многих и опять добрался до кухни с выражением лица человека, который сейчас покажет цивилизованной Европе, что такое настоящий завтрак.

Он поставил на стол миску, открыл кефир, задумчиво глянул на него, как полководец на карту будущего сражения, и принялся за дело.

— Смотри внимательно, — сказал он Оле, хотя рядом уже стояли вообще все. — Это вам не просто блины. Это международная дипломатия в жидком виде.

— А кипяточек зачем? — спросила Лена, уже держа венчик.

— Для характера, — серьезно ответил Дан. — И для правильной жизни теста. Кефир, кипяток, яйца, сахар, соль, масло. Всё просто. Если руки из правильного места и настроение не кислое.

— А если кислое? — прищурилась Наташа.

— Тогда это уже не блины, а политическое заявление.

Девчонки засмеялись. Несса, как всегда, старалась все запомнить идеально, будто это был не завтрак, а экзамен в парижской кулинарной академии. Маша, наоборот, пробовала пальцем тесто, получала этим же пальцем по носу мукой и заявляла, что так и надо, потому что искусство без жертв не бывает.

Дан размешал тесто до гладкости, потом налил первую порцию на сковородку. И сразу стало ясно: человек не просто умеет жарить блины. Человек к этому подходит как к технике удара с лёта. Движение точное, кисть мягкая, глазомер идеальный. А когда первый блин подрумянился, Дан лёгким движением подбросил его вверх, перехватил на второй сковороде и невозмутимо кивнул:

— Вот. А вы говорите, футбол — узкая специальность.

— Ты циркач, — сказала Оля, целуя его в щеку.

— Не, — возразил Дан. — Я универсал. Просто очень дорогой.

— Сам себя не похвалишь… — начала Лена.

— … ходишь как непроданный, — закончил он и снова перекинул блин. — Поэтому я всё делаю вовремя.

На кухне началась приятная суматоха. Кто-то подавал яйца, кто-то открывал банки, кто-то резал семгу, кто-то путался под руками и целовался вместо работы. В какой-то момент Маша мазнула сметаной по плечу Наташе, Наташа ответила вареньем на запястье, а потом все дружно посмотрели на Дана, будто он как старший должен решить, это уже безобразие или еще счастье.

Он посмотрел на них, на миски, на стопку горячих блинов, на солнечные пятна на палубе и только фыркнул:

— Я смотрю, у нас не завтрак, а наступательная операция.

— У вас, — поправила Несса с лукавой серьезностью, глядя на богатый стол. — У вас всё есть. И сметана, и варенье, и брынза, и икра черная, и красная, и семга… Чего только нет на этой яхте.

Дан засмеялся:

— У нас. Всё у нас. И вообще, я запасливый. Мало ли куда судьба занесёт. Вдруг опять придется спасать цивилизацию на голодный желудок.

К столу подошли капитан Игорь Сергеевич и моторист, уже по запаху вычислившие, что происходит что-то важное.

— Ну всё, — сказал капитан, усаживаясь. — Опять вы нас развращаете.

— Поздно, — ответил Дан. — Вы уже с нами ходите, значит, судьба решена.

Горка блинов росла и исчезала одновременно. Их ели с брынзой, со сметаной, с икрой, с рыбой, с вареньем, просто так, внахлёст, впрок и с довольным молчанием, которое бывает только у очень своих людей. А потом, когда первая волна аппетита схлынула и на столе остались уже не продукты, а красивые последствия хорошей жизни, Несса, как и всегда, посмотрела на Дана тем самым взглядом, который означал: ну давай, теперь твоя очередь рассказывать.

— Ну что, — сказал Дан, откинувшись на спинку стула. — Раз уж мы в Риме, надо отдать городу должное. Потому что Рим — это вообще отдельное явление. Это не просто город. Это человек, который прожил три тысячи лет, все видел, всех пережил, временами сам себя доводил до безумия, но всё равно каждое утро умывается, надевает приличный камень и выходит к людям.

— Начинается лекция, — пробормотала Маша, устраиваясь поудобнее.

— Нет, — сказал Дан. — Это не лекция. Это дружеский инструктаж перед встречей с вечностью.

Он говорил легко, с улыбкой, но как всегда — так, что слушали все.

Он вспомнил и про легенду о Ромуле с Ремом, которых, если верить красивой версии, выкормила волчица. Сказал, что у города, которого в кормилицах волчица, характер другим быть и не мог — дерзкий, зубастый и с претензией на весь мир. Потом повел историю дальше: республика, сенат, легионы, дороги, право, порядок, борьба за власть, заговоры, победы, роскошь, разврат, гении и идиоты в одном флаконе.

— Римляне были очень талантливые люди, — заметил он. — Они умели строить дороги, по которым удобно идти побеждать соседей. Умели делать законы так, чтобы потом полмира на них училось. Умели устраивать зрелища, чтобы народ чувствовал, что империя не зря ест. И, конечно, умели так драться за власть, что любой современный кабинетный интриган рядом с ними — просто мальчик с тетрадкой.

Капитан хмыкнул в кружку.

— А потом, — продолжал Дан, — они стали такими большими, что начали падать под собственным весом. Такое тоже бывает. Империя распухает, внутри жадность, снаружи враги, сверху дурь, снизу усталость. И всё. Западная часть — до свидания. Восточная ещё держится, но это уже другая история.

— А дальше папы римские? — спросила Оля.

— А дальше Рим сделал то, что умеют только по-настоящему великие. Он сменил роль и не умер. Был столицей империи — стал столицей церкви. И опять толпы, паломники, деньги, политика, амбиции, художники, войны, дворцы, заговоры, святые и не очень святые люди. Потом Ренессанс, потом барокко, потом все опять друг с другом поссорились, помирились, передрались, пережили Наполеона, пережили объединение Италии, пережили двадцатый век… И сейчас Рим сидит, пьет свой утренний кофе и делает вид, что ему вообще неинтересно, кто тут временно великий.

— Наглый город, — сказала Наташа.

— Очень, — кивнул Дан. — Но по делу. Он имеет право. Тут камни