Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

В девять вечера Лена уехала домой — сказала, что завтра придёт с Катей, и чтобы я не волновалась, они присмотрят за квартирой и Кощеем. Я осталась. Спать не хотелось. Сидела на стуле рядом с кроватью, держала Яра за руку, смотрела на его лицо — бледное, но спокойное. Монитор пикал ровно.

— Ты не уйдёшь? — спросил он, не открывая глаз.

— Никуда не уйду.

— А если выгонят? Скажут, что время посещения закончилось.

— Выгонят — приду обратно. Через окно. Или через вентиляцию. Умею.

— Ты умеешь? — он открыл глаза, усмехнулся.

— Научусь.

— Ты стала мягче, — он провёл пальцем по запястью. Ожог был белым — чистым, как первый снег.

— Я стала живой.

— Спасибо, что не дала умереть.

— Спасибо, что не умер, — поцеловала его в лоб. — А теперь спи. Завтра будем разбираться с Купалой.

— Завтра? — он поднял бровь.

— Через год. Но готовиться надо. Он не простит нам счастья.

— Ты стала ещё и стратегом.

— Я всегда была стратегом. Просто забыла. Купала забрал память о чувствах, но не о навыках.

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — заснул. Сидела, смотрела на него, и внутри было тепло. Не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как дома. Как всегда. Как в тот день, когда впервые сказала «я люблю тебя» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми. А теперь — полными. Смотрела на ожог — он светился белым, ровно, спокойно. Как маяк в ночи. Как обещание.

В десять вечера не спала. Смотрела в окно на больничный двор, на фонарь, который мигал жёлтым светом. Вспоминала, как он вытащил из машины — сам разбитый, с переломанными рёбрами, с кровью на лице. Как держал за руку, пока ехала скорая. Как шептал моё имя. Провела пальцем по ожогу — он был горячим, пульсировал в такт сердцу.

— Я люблю тебя, — сказала в пустоту.

Ожог на запястье вспыхнул белым — ярко, как маленькая звезда. Улыбнулась. Впервые за много месяцев — по-настоящему, не сдерживаясь. Уголки губ поднялись, на щеках появились ямочки. Чувствовала эту улыбку — не умом, а всем телом.

— Я люблю тебя, Яр. И теперь никто не заберёт это чувство. Ни Купала, никто.

За окном светила луна — не круглая, худая, осенняя. Но она светила. И я была жива.

Глава 23. Битва с Купалой за право на счастье

Глава 23. Битва с Купалой за право на счастье

В октябре, через неделю после аварии, Яр вернулся из больницы три дня назад. Раны заживали с нечеловеческой быстротой — спасибо Марфиным компрессам, заговорённым травам и, наверное, его демоническому прошлому, которое не спешило отпускать тело даже без магии. Теперь он сидел на диване, пил чай с мятой из моей любимой кружки «Ты меня бесишь», листал книгу — ту самую, с гаданиями. Я — рядом, положив голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки. Кощей спал на спинке дивана, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздрагивал во сне, перебирая лапами.

За окном был октябрь — золотой, холодный, пахнущий прелыми листьями, влажной землёй и первым снегом, который обещали синоптики к концу недели. Солнце светило низко, косые лучи проникали в комнату, ложились золотыми прямоугольниками на пол, на стены, на наши лица. Смотрела на эти блики и улыбалась. Улыбалась просто так, без причины. Потому что он был рядом. Потому что чувствовала. Потому что внутри, где ещё недавно была пустота, теперь жило что-то тёплое, мягкое, как котёнок, который только открыл глаза.

— Ты улыбаешься, — заметил Яр, не отрываясь от книги.

— Улыбаюсь.

— Чему?

— Тебе. Тому, что ты жив. Тому, что мы вместе. Тому, что могу улыбаться — просто так, без повода.

— Это прогресс, — он поцеловал в макушку, и почувствовала его губы — сухие, тёплые, пахнущие мятой.

В груди разливалось ровное, спокойное тепло — как от камина в зимний вечер, когда за окном метель, а ты в безопасности. Как в детстве, когда мама закутывала в одеяло и читала сказки. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми, вымученными, продиктованными отчаянием. А теперь — полными. Живыми.

Посмотрела на своё запястье. Ожог был белым — чистым, как первый снег за окном. Провела по нему пальцем — кожа гладкая, тёплая, без шероховатостей. Рисунок папоротника почти не выделялся, будто таял, становился частью меня. Но вдруг — замерла. В центре рисунка, там, где переплетались стебли, вспыхнула алая искра. Маленькая, пульсирующая, как сердцебиение колибри. Заморгала, подумала, что показалось. Но искра не исчезла — она разгоралась, пульсировала чаще, превращалась в тонкую алую нить, которая оплетала белый цветок, как змея, обвивающая дерево.

— Яр, — позвала, и голос дрогнул.

— Что? — он отложил книгу.

— Ожог. Он снова стал алым. Посмотри.

Он взял мою руку, поднёс к свету. Алая нить пульсировала, расширялась, затягивала белизну.

— Это Купала, — сказал он, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую не слышала с тех пор, как он был демоном. — Даёт знак. Его договор нарушен. Он явится.

— Когда?

— Скоро. Сегодня. Может, через час. Он не любит ждать.

Сжала его пальцы. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, но не от страха — от решимости. Внутри что-то выпрямилось, как пружина. Я больше не была той Алисой, которая боялась потерять его. Я была той, которая готова стоять рядом и смотреть в лицо любому богу.

— Тогда будем ждать.

В десять утра сидели на диване, ждали. Включила телевизор — чтобы не слышать тишину, которая давила на уши. На экране шла передача «Давай поженимся»: ведущая в ярко-красном платье с блёстками утешала плачущую невесту, жених сидел с каменным лицом и покусывал губу. В зале хлопали, ведущая что-то вещала про любовь и доверие.

— Почему ты смотришь этот ужас? — спросил Яр, морщась. На его лице появилось выражение, как у кота, который попробовал лимон.

— Чтобы отвлечься.

— От чего?

— От страха.

— Ты боишься? — он повернулся ко мне, взял за подбородок.

— Да, — честно ответила, глядя в его карие глаза. — Но не так, как раньше. Раньше боялась потерять тебя. Боялась, что ты умрёшь,