Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Купала скрестил руки на груди. — Эта смертная нарушила договор. Она полюбила демона, хотя должна была стать пустой. Я требую вернуть её в состояние холода или забрать обоих в Навь.

— Не имеешь права, — сказал леший, ковыляя в центр поляны. Постучал клюкой о землю три раза. — По древним законам, если смертная и бывший Змей любят друг друга без принуждения, без магии, без обмана — бог не имеет власти. Так было всегда. Так будет вечно.

— Это не любовь, это...

— Любовь, — перебила Марфа. — Я видела. Она плакала, когда он лежал в больнице. Она держала его за руку и молилась всем богам, включая тебя, идиота. Она кричала на трассе, что любит его. Ты слышал? Ты — бог, ты всё слышишь.

— Не смей меня оскорблять!

— А ты не смей нам указывать, — сказал водяной, переступая с ноги на ногу. — Мы здесь живём. Мы знаем, что такое любовь. У меня жена — стерва, каких свет не видывал, но я её люблю. И ты не властен над этим. Никто не властен.

— Вы... вы все... — Купала затрясся от злости. Венок вспыхнул, огонь поднялся до неба, осветил поляну багровым светом. — Я уничтожу вас!

— Не уничтожишь, — леший стукнул клюкой ещё раз, и земля под ногами Купалы задрожала. — Мы — нечисть. Мы были здесь до тебя. И будем после. А ты — молодой бог, борзый. Не дорос ещё до нас.

Купала замер. Сжал кулаки, потом разжал. Огонь в венке погас, цветы поникли, но не завяли.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе впервые послышалась усталость. — Я отступлю. Но на одном условии.

— Каком? — спросил Яр.

— Каждую купальскую ночь вы должны проводить обряд «обновления чувств». Рассказывать друг другу то, о чём молчали. Если пропустите хоть раз — проклятие вернётся. Оба станете пустыми. И я заберу вас в Навь. И не будет вам ни рая, ни ада, ни перерождения. Только тьма и холод.

— Согласны, — сказала, не раздумывая.

— Даже не посоветуешься? — спросил Яр.

— А что советоваться? Один раз в год рассказывать секреты — невелика цена.

— Ты уверена?

— Уверена, — посмотрела ему в глаза. — Не боюсь говорить правду. Особенно тебе.

Купала посмотрел на нас, на нечисть, на небо, которое уже темнело.

— Тогда я исчезаю, — сказал он. — Но помните: я слежу. Через год — в купальскую ночь — проверю. И не вздумайте врать. Я всё вижу.

Он щёлкнул пальцами. Из воздуха возник цветок папоротника — золотой, светящийся, переливающийся всеми оттенками осени. Он медленно опустился в стеклянную вазу, которая появилась из ниоткуда. Купала поставил вазу на пенёк.

— Это вам. На память. Вечный цветок. Не вянет, не гаснет. Как ваша любовь, если вы её сохраните.

И исчез. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни остался в воздухе, да на земле — отпечатки босых ног, которые медленно исчезали.

В три часа дня стояли на поляне, держась за руки. Ветер стих, свечи погасли, зеркало потускнело. Нечисть расходилась — леший ковылял в лес, бормоча про радикулит и обещая себе больше не вставать с печи, водяной утопал в сторону реки, оставляя за собой влажную дорожку, домовой растворился в воздухе, только лёгкий скрип половиц напомнил о нём.

Марфа осталась.

— Ну что, — сказала она, поправляя косынку. — Победили.

— Победили, — кивнула.

— Но вы слышали? Каждый год — обряд. Не пропустите. И не вздумайте откладывать на потом. Купала проверяет.

— Не пропустим, — ответил Яр.

— И не вздумайте врать друг другу. Купала видит сквозь ложь.

— Не будем врать, — сказала. — Наврались уже.

— Тогда я пошла, — Марфа поправила халат. — Носки вяжу. Вашей двойне. Я вам говорила — мальчик и девочка. Через год-другой.

— Марфа, какая двойня? — усмехнулась.

— Увидишь, — она подмигнула и ушла в лес, шаркая тапками.

В пять вечера сидели на диване дома, смотрели на вечный цветок. Он стоял на подоконнике, золотился, мерцал в лучах заходящего солнца. Кощей сидел рядом и тоже смотрел — не шипел, не прятался, просто смотрел, изредка моргая зелёными глазами.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— То есть раз в год мы должны откровенничать?

— Похоже на то.

— А что, если забудем? Замотаемся, дети, работа, быт.

— Тогда Купала вернётся, — он взял за руку. — Но не забудем. Я буду напоминать.

— А если я не захочу рассказывать?

— Тогда я расскажу за тебя. У нас есть ещё один день рождения — купальская ночь.

Фыркнула. Он улыбнулся.

— Кстати, — сказал он, — а я хотел тебе признаться. Ты храпишь. По ночам. Тихо, как котёнок, но храпишь.

— Я не храплю! — возмутилась.

— Вот теперь сказал, — он поцеловал в щёку. — Значит, обряд выполнен. На этот год.

— Ты идиот.

— Я твой идиот.

— И это правда.

В семь вечера ели пиццу — с ананасами, он уже привык и даже перестал морщиться. За окном темнело, зажигались фонари, по стеклу стучали редкие капли дождя. Телефон завибрировал. Лена.

— Алиса! — её голос был радостным, звонким, как колокольчик. — Мы обручились!

— С кем? — спросила, хотя знала ответ.

— С Ваней, с кем же ещё! Он сделал предложение в караоке, при всех. На сцену вышел, на колено встал, кольцо достал. Я сказала да, конечно.

— Поздравляю, — улыбнулась.

— Ты улыбаешься? Я слышу по голосу!

— Улыбаюсь.

— Это прогресс! Ладно, побежала. Свадьба через месяц. Ты будешь свидетельницей. И Яра берите — он будет вышибалой.

— Договорились.

Она отключилась. Положила телефон на стол.

— Лена обручилась, — сказала Яру.

— Я слышал.

— А ещё Катя... — набрала ей. — Катя, привет. Как дела?

— Привет, — голос у Кати был смущённый, даже чуть виноватый. — Я призналась Николаю.

— И? — затаила дыхание.

— И он сказал, что тоже меня любит. Уже месяц.

— Почему молчал?

— Боялся. Как и я. Глупые, правда?

— Глупые, — улыбнулась. — Но теперь не боитесь?

— Теперь нет, — она вздохнула. — Спасибо вам с Яром. Ваша авария подтолкнула. Когда я увидела, как ты рыдаешь в