Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Дорогие молодожёны, сегодня вы вступаете в законный брак. Брак — это не только праздник, но и труд. Будьте терпеливы друг к другу.

Слушала в пол-уха. Смотрела на Яра. На шрам на брови — его целовала в ту ночь, когда он впервые рассказал о Веде. На ямочку на подбородке — она появлялась, когда он улыбался. На его руки, которые держали мои — тёплые, сильные, с мозолями от руля курьерского велосипеда. Вспоминала, как эти руки обнимали, как держали в Нави, как гладили по голове, когда плакала.

— Обменяйтесь кольцами.

Яр надел кольцо — тонкое, серебряное, с гравировкой «Навсегда. Наперекор всему». Надела ему — такое же, с той же гравировкой. Кольца были простыми, без камней, потому что оба знали: наша драгоценность не в металле, а в том, что прошли. Пятьсот лет его ожидания, двадцать восемь лет одиночества — и одна ночь на Лысой горе, которая всё изменила.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться.

Поцеловались. Не страстно, а нежно — как тогда, в Нави, когда он впервые обнял по-настоящему, и почувствовала, что его объятия стали тёплыми, а не горячими. Лена всхлипнула, вытирая слёзы платком. Катя улыбнулась, прижавшись к Николаю. Марфа перекрестилась, а леший, стоящий рядом с ней, прослезился и вытер глаза рукавом армяка. Даже водяной в парике шмыгнул носом.

В четыре часа дня поехали в лес на древний обряд — на ту самую поляну, где когда-то собирали травы для Марфы. Только теперь она была украшена: на ветвях берёз висели белые ленты, на земле были разбросаны лепестки роз, а в центре горел небольшой костёр. Снег вокруг костра растаял, обнажив чёрную, пахучую землю. Пахло хвоей, дымом, мятой — Марфа набросала в огонь своих трав. В воздухе кружились снежинки, но они таяли, не долетая до пламени.

Марфа стояла у огня — в цветастом платке, в бусы из сушёных ягод, в войлочных тапках. Рядом — домовой в чистом кафтане (он специально пыль отряхнул), водяной в парике (лысину прикрыл — парик был рыжим, кудрявым, смешным) и леший с букетом полевых цветов.

— Для древнего обряда нужно прыгнуть через костёр, — объявила Марфа. — Символически. Огонь маленький, не бойтесь.

— Я не боюсь, — сказал Яр.

— А ты? — спросила Марфа, глядя на меня.

— Тоже, — ответила, хотя сердце колотилось. Сжала его руку сильнее, чувствуя, как его пальцы отвечают тем же.

Взялись за руки, разбежались и перепрыгнули через костёр. Пламя лизнуло подол платья, но не обожгло — Марфа заговорила огонь заранее. Почувствовала только тепло, как от летнего солнца. Подол остался белым, только чуть запахло дымом — горьковатым, терпким, как воспоминание о первой ночи.

— Теперь плетите венки, — сказала Марфа, протягивая охапку полевых цветов: васильки, ромашки, колокольчики.

Яр плести не умел, его венок разваливался на глазах — стебли ломались, цветы выпадали. Помогла ему, переплела стебли, закрепила узлом. Пальцы у него дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Накрыла его ладони своими, согрела дыханием.

— Ты моя жена, — сказал он, надевая венок на голову. Цветы пахли мёдом и летом, и на секунду показалось, что снова стою на Купальском лугу, трава светится, а он протягивает руку.

— А ты — мой муж, — ответила, надевая венок ему. Он был смешным — кудрявым, цветастым, на его серьёзном лице смотрелся нелепо, но он не снял.

— Клятвы! — крикнул леший, стукнув клюкой о землю. Снег под его клюкой не скрипнул, а взлетел облачком, и этот облачко повисло в воздухе, как маленькое облако.

Встала напротив Яра, взяла его за руки. Его пальцы были горячими, шершавыми, и чувствовала, как бьётся его пульс.

— Я, Алиса, клянусь любить тебя даже когда ты поджигаешь сковородки, — начала, глядя ему в глаза. — Клянусь терпеть твои дурацкие сказки и твою любовь к пицце с ананасами. Клянусь быть с тобой, даже если Купала придёт снова. Клянусь помнить, что ты вытащил меня из машины, и не напоминать тебе об этом каждый день. Клянусь, что не буду храпеть.

— Я не храплю! — возмутилась.

— Обряд не терпит споров, — вмешалась Марфа.

— Ладно, — он продолжил. — Я, Яр, бывший Огненный Змей, а ныне просто муж, клянусь любить тебя даже когда ты ругаешься на меня за грязные носки. Обещаю больше не жечь галстуки твоим клиентам. Ну, почти не жечь. Только если они заслуживают. Обещаю варить кофе по утрам и не жаловаться на ананасы в пицце. Клянусь, что если Купала вернётся, я снова встану на твою защиту, даже без крыльев.

Гости засмеялись. Лена хлопала, Катя смеялась, Николай держал её за руку. Марфа утирала слезу уголком платка, а леший кряхтел и одобрительно кивал.

В пять вечера вернулись в банкетный зал — небольшой, уютный, с деревянными стенами и камином, в котором потрескивали дрова. На стенах висели венки из хвои, пахло жареным мясом, свежим хлебом и корицей — Марфа испекла пироги с капустой и яблоками. Гости сидели за длинным столом, украшенным белыми скатертями и живыми цветами.

— А теперь первый танец молодожёнов! — объявила Лена в микрофон.

Заиграла музыка. «Купалинка» — но не народная, а ремикс, с электронными битами и переливами, которую сделал Ваня специально для нас. Яр взял за талию, положила руки ему на плечи.

Его ладонь лежала на пояснице — широкая, горячая, чуть шершавая. Чувствовала каждый палец через тонкую ткань платья. Когда он вёл в повороте, его рука скользила выше, к лопаткам, и по позвоночнику пробегали мурашки — от копчика до шеи. Пахло от него дымом и мятой — тот же запах, что в первую ночь на Лысой горе. Только тогда боялась, а сейчас — нет. Прижималась щекой к его плечу и чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как прибой. Его другая рука держала мою, пальцы переплетались, и сжимала их в ответ, ощущая тепло, которое шло от него ко мне.

— Ты не умеешь танцевать, — шепнул он.

— А ты? — спросила.

— Научусь, — ответил он и притянул ближе. Его губы коснулись виска — сухие, тёплые, и закрыла глаза.

Танцевали. Не плавно, не вальсируя, а как тогда, на Купальском лугу — легко, свободно, смеясь. Яр кружил, запрокидывала голову, и снег за окном казался продолжением платья. Вокруг кружились гости, но не видела их — только его. Только его глаза, его