Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Не заберёт, — он поцеловал в кончик носа. — Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Алиса. А я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время.

Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. В этот момент экран телевизора замигал. Изображение пошло полосами, как в старых приёмниках, когда ловишь помехи. Звук превратился в шипение — сначала тихое, потом громче, пронзительнее. Ведущая застыла с открытым ртом, жених и невеста замерли в неестественных позах. А потом из динамиков полилась дудочка — та самая, знакомая до боли, до мурашек, с Купальского луга, из Нави, из снов. Печальная, тягучая, с переливами.

— Он идёт, — прошептал Яр, и почувствовала, как его пальцы сжали мои.

Из телевизора, прямо из экрана, начала проступать фигура. Сначала рука в белом рукаве, расшитом золотом. Потом плечо, шея, голова с венком из огненных цветов — они горели, но не сгорали, переливались алым, золотым, багровым. Купала шагнул в нашу гостиную — босиком, как всегда, в длинной белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнём с медными бляхами. На поясе — укулеле. Волосы распущены, в них — живые искры.

Он оглядел комнату: диван, ковёр, книжные полки, Кощея, который зашипел и спрятался под кресло. Потом посмотрел на нас — долгим, холодным взглядом белых глаз с вертикальными зрачками.

— Ну здравствуйте, голубки, — сказал он, разводя руками. — Ваша любовь меня раздражает. Я бог страсти, огня и летнего солнцестояния, а вы тут сопли развели. Уютненько у вас, но противно. Всё у вас хорошо, всё у вас ладно. Даже кот облезлый и тот счастлив.

— А тебе что, завидно? — спросила, вставая с дивана.

— Завидно? — он усмехнулся, и усмешка была кривой, как сухая ветка. — Мне скучно. Вы — моя лучшая игрушка за пятьсот лет. Я за вами наблюдал — как ты брызгала в него баллончиком, как он поджигал галстуки, как вы танцевали на лугу, как плакали в Нави. А теперь игрушка сломалась. Скучно.

— Мы не игрушки, — сказал Яр, вставая рядом.

— Вы — всё, что у меня есть, — он провёл рукой по венку, и цветы вспыхнули ярче. — Я бог. Я не могу любить, не могу чувствовать, не могу умирать. Только смотреть, как вы мучаетесь. Или радуетесь. И то, и другое — развлечение. Но страдания интереснее.

— Ты чудовище.

— Я бог, — поправил он. — Но сегодня я пришёл не спорить о терминологии. Я пришёл требовать.

— Чего? — спросил Яр, заслоняя собой.

— Чтобы ты вернулась в состояние холода, Алиса, — он посмотрел на меня, и в его белых глазах не было ничего — ни злобы, ни жалости. — Забыла его. Стала пустой. Или я заберу его в Навь. Прямо сейчас. Выбирай.

— Не тронь её, — сказал Яр.

— А что ты сделаешь? — Купала посмотрел на него с высоты своего роста. — Ты человек. Без крыльев, без магии, без огня. Просто кусок мяса с переломанными рёбрами.

— Кусок мяса, который её любит, — ответил Яр спокойно. — И который готов умереть за неё. Снова.

— Любовь не спасёт от смерти.

— Спасёт, — сказала, выходя из-за спины Яра и вставая рядом с ним. — Ты не можешь забрать то, что принадлежит себе. Яр — свободный человек. Он не твой должник, не твой раб, не твоя игрушка. А моя любовь теперь сильнее твоей магии.

— Сильнее? — Купала рассмеялся, и смех его был громким, раскатистым, как камнепад в горах. — Девушка, ты забыла, кто я? Я бог. Богов не побеждают.

— А мы не будем тебя побеждать, — сказал Яр. — Мы просто будем счастливы. Назло тебе.

— Это вызов?

— Это констатация факта.

Купала сжал кулаки. Венок на его голове вспыхнул алым, огонь поднялся до потолка, но не обжёг — только жар прошёлся по комнате, как из открытой печи. Кощей зашипел из-под кресла.

— Тогда я призову совет, — сказал он, остывая. — По древним законам. Если нечисть встанет на вашу сторону — я отступлю. Если нет — заберу вас обоих в Навь. Навсегда.

— Зови, — ответила, чувствуя, как Яр сжал мою руку.

В час дня приехали на такси на Лысую гору — тот же Зафар, который возил в первую ночь. Он молчал, только иногда косился на нас в зеркало заднего вида. Смотрела в окно на золотой лес, на солнце, которое пробивалось сквозь тучи, на стаи птиц, улетающих на юг. Внутри было странное чувство — не страх, не злость, а холодная решимость. Как перед дуэлью. Как перед последним прыжком.

Лысая гора встретила ветром и холодом. Поляна была пуста — только старый пень, зеркало, прислонённое к сосне, и три красные свечи, которые зажглись сами, когда мы подошли. Воздух пах хвоей, сырой землёй и чем-то древним, как этот лес. Вспомнила свою первую ночь здесь — тогда дрожала от страха и сжимала перцовый баллончик. Теперь сжимала руку Яра.

Через несколько минут начали собираться. Первой пришла Марфа — в ситцевом халате в ромашку, с ключами на поясе, с пучком полыни в руке. Она шла быстро, не по-старушечьи, и глаза её горели решимостью.

— Я здесь, — сказала она, вставая у края поляны.

За ней — домовой, тот самый, из щели под ванной. Он шаркал лаптями, кряхтел, опирался на клюку из берёзы. Борода его была спутана, в ней запутались сухие листья.

— И я здесь, — проскрипел он.

Потом — водяной, огромный, с тиной в бороде, с глазами навыкате, как у сома. Он вышел из леса, оставляя за собой мокрые следы, и от него повеяло холодом и речной сыростью.

— И я.

Последним пришёл леший. Дед с корягой вместо посоха, в рваном армяке, с бородой до пояса. Он ковылял, опираясь на клюку, и ругался:

— Куда вы меня потащили? Ноги болят. У меня радикулит. С утра поясницу прихватило.

— Ты нужен, — сказала Марфа. — По древним законам.

— Каким ещё законам?

— Тебе объяснят.

Купала появился из зеркала — вышел, как из двери, поправил венок, отряхнул невидимую пыль с рукава.

— Все в сборе? — спросил он, оглядывая поляну.

— В сборе, — ответила Марфа.

— Тогда слушайте,