Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Ты счастлива? — спросил он, прижимая к себе.

— Очень, — ответила.

— Я тоже, — он поцеловал.

Гости зааплодировали. Лена свистела, Катя аплодировала, даже водяной в парике хлопал, и его чешуйчатые ладони издавали влажный, шлепающий звук.

В семь вечера сидела за столом, пила шампанское, смотрела на гостей. Лена с Ваней обнимались, Катя с Николаем обсуждали что-то медицинское — кажется, новый метод лечения переломов. А Марфа…

Марфа стояла у окна с лешим. Он что-то рассказывал, она слушала, поправляла косынку. Потом засмеялась — громко, по-девичьи — и хлопнула его по плечу.

— Марфа, — подошла к ней. — У вас роман?

— А ты думала, — она подмигнула. — Леший — мужчина видный. Бородатый, правда, но ничего. Я ему носки вяжу.

— Ты всем вяжешь носки.

— Кому надо, — она посмотрела на лешего. — Он встал на нашу сторону на совете. Не каждый бы решился.

— Я рада за вас.

— Не радуйся раньше времени. У нас, пенсионеров, всё сложно. То грибы не те, то погода не та, то ноги болят.

Леший подошёл, подал Марфе руку. Она взяла, засмущалась.

— Ты иди, — сказала она мне. — У тебя свадьба.

— У нас свадьба, — поправила.

— Иди-иди.

Вернулась к Яру. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня — так, как смотрел в первую ночь на поляне: будто я была единственной женщиной на земле.

— Налюбовался? — спросила, садясь рядом.

— Никогда не налюбуюсь, — ответил он.

В девять вечера вышли на улицу. Небо было чёрным, звёздным, снег перестал, мороз пощипывал щёки. Лена зажгла бенгальские огни, Ваня запустил фейерверк. Огни взлетали, рассыпались золотыми, алыми, зелёными искрами, освещая заснеженные деревья.

Смотрела на Яра — на его улыбку, на его глаза, на то, как он держал за руку. И думала: «А ведь брызнула в него перцовым баллончиком. Идиотка. Счастливая идиотка».

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что могла тебя ослепить.

— Не ослепила. Только зажгла.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз, — он притянул ближе. — И ещё.

— Не надо, — улыбнулась. — Помню.

Он поцеловал. Фейерверк отстрелял, гости захлопали, а чувствовала, как ожог на запястье светится белым — ровно, спокойно, как маяк. Смотрела на снежинки, которые падали на его волосы и таяли, и думала о том, что зима — это тоже красиво. Даже без светящейся травы.

В одиннадцать вечера поднялись в свадебный номер. Номер был большим, с панорамными окнами и видом на ночной лес. Камин горел, дрова потрескивали, отбрасывая на стены оранжевые блики. На столе стояло шампанское в ведёрке со льдом, тарелка с фруктами и шоколад.

Скинула платье — оно упало на пол белым облаком. Яр стоял у окна, смотрел на меня.

— Ну что, Змей, — сказала, подходя к нему. — Покажи, что ты ещё не забыл за пятьсот лет.

— Не забыл, — он обнял за талию.

— Докажи.

Он подхватил на руки, отнёс к кровати. Белые простыни, мягкий свет камина. Его пальцы скользнули по плечу, спустились к локтю, сжали запястье — там, где белел ожог. Чувствовала его тепло даже через кожу. Он целовал — не торопясь, не жадно, а так, как будто хотел запомнить каждый сантиметр. Губы касались уголка рта, потом щеки, потом мочки уха — и каждый раз по телу пробегала дрожь. Его руки гладили спину, перебирали позвонки, задерживались на пояснице. Выгибалась под ним, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его пальцы сжимаются на бёдрах. Внутри нарастал жар — не тот, дикий, из первой ночи, а глубокий, тёплый, как вода в горячей ванне. Провела ладонями по его груди — по шрамам, которые целовала в Нави, по ключицам, по плечам. Он дрожал под пальцами — крупно, как от озноба.

— Люблю тебя, — сказала, глядя в его глаза, карие, с золотыми крапинками.

Он ничего не ответил — только поцеловал, и почувствовала, как его ресницы щекочут щёки, как его губы пахнут мятой, как его руки держат так, будто я — единственное, что у него есть.

Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Теряла счёт времени, слышала только его дыхание, его шёпот, его стоны. И свои — громкие, не стесняясь.

— Люблю тебя, — шепнул он в темноте.

— Я тебя — больше, — ответила.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

— Тогда я согласен, — он улыбнулся.

В два часа ночи лежали в кровати, обнявшись. За окном снова падал снег, камин догорал, бросая последние оранжевые отсветы. Смотрела на потолок, на тени, которые плясали на стенах. Вспоминала, как Марфа вязала носки для будущей двойни, и улыбалась. Вспоминала, как Кощей впервые сел на колени к Яру, и как тогда подумала: «Он принят в семью». Вспоминала, как Лена сказала в караоке: «Вы похожи на пару из рекламы духов».

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Спасибо, что не ушёл.

— Спасибо, что позвала.

— Дурацкий спор с подругами.

— Дурацкая ночь на Лысой горе.

— Дурацкий перцовый баллончик.

— Дурацкая любовь, — он поцеловал в лоб. — Наша.

— Наша, — закрыла глаза.

Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как обещание. Как звезда, которая никогда не гаснет. Как этот снег за окном, который укроет землю до весны.

— Алиса, — он погладил по спине.

— Мм?

— Ты правда не храпишь.

— Знаю.

— Просто хотел сказать.

— Сказал. Теперь спи.

— Спокойной ночи, жена.

— Спокойной ночи, муж.

Закрыла глаза и улыбнулась. Внутри было тепло, уютно, спокойно. Как дома. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» и не соврала. Как в тот вечер, когда танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами. Как сейчас — здесь и теперь, навсегда.

Глава 25. Эпилог второй. Через год в Купальскую ночь

Глава 25. Эпилог второй. Через год в Купальскую ночь

В ночь на седьмое июля, в половине одиннадцатого, луна висела над Лысой горой как жёлтая монета, брошенная в чёрное бархатное небо. Костёр в центре поляны горел ровно, без ветра, и дым от него поднимался не