Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

солнце светит в окно, а Кощей сидит на груди и требует завтрак. Яр уже не рядом — слышу, как он гремит посудой на кухне, как напевает что-то под нос. Голос низкий, хрипловатый — он поёт ту самую песню, что в караоке, когда мы только встретились.

Встаю, накидываю халат. Выхожу на веранду. Озеро блестит, утки крякают, где-то в лесу стучит дятел. Вдалеке дымится костёр на Лысой горе — Марфа, наверное, дожигает травы.

Яр ставит передо мной чашку с кофе.

— С корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

— И пирожок от Марфы.

— Она прислала?

— Она принесла сама. Сказала, что мы забыли у неё плед.

— И где плед?

— Она его забрала обратно.

— Зачем?

— Сказала, что будет вязать из него носки.

— Из пледа?

— Из ниток.

Откусываю пирожок. Горячо, вкусно, пахнет детством. Смотрю на ожог — он белый, ровный, как кружево. Не пульсирует, не горит. Просто украшение.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Знаешь, я рада, что не развернулась и не ушла в ту ночь.

— Я тоже.

— Дурацкий был спор.

— Дурацкий.

— И подруги дурацкие.

— И перцовый баллончик дурацкий.

— И ты дурацкий, — улыбаюсь. — Но я люблю тебя.

— Я тебя — больше.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

Он целует в лоб. Кощей трётся об ноги, требуя колбасы. Бросаю ему кусочек — ловит на лету.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— И никакая это не нечисть. Просто любовь. Ну, с крыльями иногда.

Он засмеялся, и чувствую, как внутри откликнулись — сначала один, потом второй. Толчок в ребро, толчок в живот.

— Они тоже смеются, — говорит он.

— Или брыкаются.

— Или говорят: «Мама, хватит болтать, веди нас завтракать».

— Они не умеют говорить.

— Научатся.

Беру с веранды то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Оно уже не ведёт в Навь, не манит в пограничье. Просто стекло. Как память. Как напоминание.

— Ты его взяла, — замечает Яр.

— Хочу показать детям. Когда вырастут.

— Что ты им скажешь?

— Что их мама однажды поспорила с подругами в ночь на Ивана Купала. И выиграла. Выиграла самое главное.

— Не выиграла, — он обнимает. — Нашла.

Смотрю на зеркало. В нём отражается наше отражение — я, с большим животом, и он, с растрёпанными волосами, в кривом свитере. И Кощей, который трётся об ноги. И озеро за спиной.

— Год назад я пришла на Лысую гору одна, — говорю, глядя на своё отражение. — С зеркалом, свечами и дурацкой надеждой. И встретила того, кто сжёг мою броню дотла. И мне не холодно. Мне тепло. Впервые в жизни.

Яр ничего не говорит. Просто прижимает крепче.

За окном светит солнце. Озеро блестит. А в животе шевелятся двое — мальчик и девочка, которым скоро предстоит узнать, что их мама — та ещё идиотка, а их папа — бывший Огненный Змей, который теперь варит кофе по утрам и не жжёт сковородки. Почти.

Улыбаюсь. И закрываю глаза.

Глава 26. Бонус: Интерлюдия от Яра

Глава 26. Бонус: Интерлюдия от Яра

Я ждал в Нави на холодной, серой земле, прислонившись к чёрному стволу дерева без коры. Время здесь не текло — оно застывало, как та самая смола, что сочилась из сосен на поляне, куда мне предстояло явиться. Я отсчитывал не дни — я считал удары своего сердца, которого, по идее, не должно было быть. Но оно билось. Глухо, редко, как капли, падающие в глубокий колодец, как капли дождя по жестяной крыше.

Внизу, в мире людей, постоянно что-то происходило. Я слышал обрывки разговоров, смех, звон монет, скрип тележных колёс, запах лошадиного пота и сена. Потом — гудки машин, голоса дикторов из маленьких коробочек, которые называли радио, шум самолётов в небе. Города рождались и умирали, языки исчезали, люди воевали и мирились, а я всё сидел, не двигаясь. Пятьсот лет — это когда ты перестаёшь чего-то ждать, а просто существуешь. Как камень. Как этот мох под моими босыми ступнями.

Пахло здесь сыростью и железом. Иногда я слышал, как далеко внизу, за границей миров, кто-то плакал. Иногда — смеялся. Я не знал имён. Я знал только, что я должен находиться здесь, на границе, где Навь встречается с Явью. Ждать. Служить. Исполнять желания тех, кто осмелится призвать меня в ночь на Ивана Купала.

Купала появился из ниоткуда, как всегда — беззвучно, но с запахом мёда и гари. Я почувствовал его за секунду до того, как он возник — по тому, как воздух стал плотнее, как загудело в ушах, как заныли старые шрамы на спине, где когда-то были крылья.

— Твоя очередь, — сказал он, лениво поправляя венок из огненных цветов. — Кто-то призвал тебя. Иди.

Он щёлкнул пальцами, и передо мной возникло зеркало — старое, мутное, в потрескавшейся раме. Внутри стекла мерцала поляна, залитая лунным светом. Я шагнул в него, как в прорубь. Холод обжёг лицо, темнота сдавила грудь, рывок — и я уже на поляне, освещённой луной, которая висела надо мной огромным жёлтым кругом.

Вокруг — сосны и берёзы с сухими нижними ветками, старый пень в центре, три красные свечи, которые горели ровным пламенем. И она. Она сидела на земле, сжав в руке перцовый баллончик, и смотрела на меня огромными глазами. Волосы выбились из пучка, щёки горели, губы дрожали. Пахло от неё клубникой и страхом — смесь, от которой у меня перехватило дыхание. Я вдыхал этот запах, и внутри, там, где годами был только пепел, что-то шевельнулось. Не искра — уголёк. Тлеющий, почти потухший.

— Ты меня призвала, — сказал я. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Она не закричала. Не убежала. Она брызнула мне в лицо перцовым баллончиком. Прямо в глаза. Я даже не моргнул. Жжение было приятным — как напоминание о том, что я ещё жив, что я ещё могу чувствовать что-то, кроме вечной, тягучей тоски.

— Это что? — спросил я.

— Перцовый! — прохрипела она. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — сказал я, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Как леденец, который жжёт язык.

Она смотрела на