Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Ты что творишь? — спросила она потом, когда мы вышли на улицу, и я чувствовал, как дрожит её голос.

— Ты моя на семь ночей, — сказал я. — Никто не посмеет.

Она хотела злиться, но внутри я чувствовал — через ожог — бабочек. Трепет, которого она не могла скрыть.

Самый сильный момент случился на Купальском лугу. Она танцевала со мной, и трава светилась под её ногами. Я учил её движениям, которые разжигают внутренний жар, которые заставляют сердце биться чаще, а кровь — быстрее. Сначала она была неуклюжей, руки не слушались, ноги заплетались, и она злилась на себя. Но потом её тело вспомнило то, что забыл разум. Мы кружились, и я чувствовал её дыхание, её пульс, её страх, который постепенно сменялся доверием.

— Это твоя сила, Алиса, — сказал я. — Не моя. Не Купалы. Твоя.

И тогда я рассказал ей про Веду. Про то, как любил, как был предан, как стал демоном. Я рассказывал, и слова шли откуда-то из глубины, из того места, где я прятал боль пятьсот лет.

Я плакал. Впервые за пятьсот лет. Слёзы текли по моим щекам, падали на светящуюся траву, и я не вытирал их. Не прятал. Она обняла меня, и я почувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто любил. Это не стыдно.

Никто никогда не говорил мне таких слов.

А потом настала седьмая ночь. Лысая гора. Я стоял на коленях и смотрел, как Купала щёлкает пальцами. Я видел, как уходит её любовь. Как её глаза становятся пустыми, как у куклы, как стеклянными. Я слышал, как бьётся её сердце — ровно, холодно, как метроном. Я чувствовал, как внутри у меня разрывается что-то, что только начало жить.

— Я люблю тебя, — сказала она. А потом добавила: — Поздравляю. Ты свободен.

Она не чувствовала. Я знал. Но я чувствовал за двоих.

Моё сердце, которого не должно было быть, забилось. Купала снял проклятие, и в груди, там, где раньше был только пепел, появился огонь. Маленький, слабый, но живой. Я понял: даже если она никогда не оттает, даже если навсегда останется пустой, я буду любить её за двоих.

После той ночи я устроился курьером. Мне нужны были деньги, а больше я ничего не умел. Демоном быть проще — щёлкнул пальцами, и всё готово. А тут — велосипед, навигатор, который вечно врёт, заказы, которые путаются, и время, которое неумолимо тикает.

Самые страшные монстры — не те, что в Нави. Не водяные, не лешие, не даже Купала с его укулеле. Самые страшные монстры — это бабки, которые не открывают дверь и заставляют ждать. Я пятьсот лет не боялся ничего, а тут — пенсионерка с клюкой, которая смотрит на меня из-за цепочки и говорит: «Молодой человек, вы почему такой бледный? Недоедаете? Держите пирожок». Я брал пирожок, ехал дальше и думал: «Алиса бы посмеялась». Но Алиса не смеялась. Она была пустой.

Однажды Марфа позвала меня в подвал. Я спустился по скрипучим ступеням, пробираясь между пучками сушёных трав, пахнущих полынью и мятой, между банками с настойками, которые пузырились на полках. Она сидела за столом, вязала что-то маленькое, серое, из мягкой шерсти.

— Это для кого? — спросил я, садясь на табуретку.

— Для твоей двойни, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Мальчик и девочка. Я вижу.

— Мы не планируем детей.

— Они сами спланируются.

Я хотел возразить, но она протянула мне носок. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла деревом и овцой.

— Ты веришь в судьбу? — спросил я.

— Я кикимора, — ответила она, снимая очки. — Я не верю. Я знаю.

А потом случилась авария. Я лежал на асфальте, смотрел на серое небо и чувствовал, как кровь течёт по лицу, как болит грудь при каждом вдохе. Она сидела рядом на коленях, трясла меня за плечо и кричала так, что уши закладывало:

— Не смей умирать! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!

Я услышал. Не ушами — сердцем. Она чувствовала. Она снова была живой.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

Свадьба. Она шла ко мне по коридору, и я не мог дышать. Платье было простым — белым, как её ожог. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа. Она улыбалась. Не той улыбкой, которую я видел в первые дни — нервной, злой, защитной. А настоящей, открытой, счастливой.

— Ты красивая, — сказал я.

— Ты красивее, — ответила.

Я надел ей кольцо. Она мне. Регистраторша сказала: «Объявляю вас мужем и женой». Я поцеловал её. Нежно, как в Нави. И почувствовал, как её губы улыбаются.

Когда Марфа сказала, что будет двойня, я не поверил. Алиса не поверила тоже. Мы думали — кикимора врёт, придумывает, чтобы нас развлечь. Но она не соврала. Через месяц после свадьбы Алиса пришла с УЗИ и сказала: «Двое. Мальчик и девочка».

Я сел на диван. Кощей запрыгнул на колени, уставился на меня зелёными глазами.

— Ты будешь отцом, — сказала она.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что я не смогу их защитить.

— Ты защитил меня, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Защитишь и их.

Я поверил. Потому что она — Алиса. А я — Яр. И эта связь крепче любого божественного запрета, который пытались на нас наложить.

Я, Огненный Змей, княжеский дружинник, проклятый богом, скитавшийся пятьсот лет по границе между жизнью и смертью, — я счастлив. Потому что она брызнула в меня перцовым баллончиком. Потому что не убежала. Потому что вернулась.

И это лучший день в моей жизни.

Каждый день — лучший.

Глава 27. Финальный аккорд: Рецепт счастья от Марфы

Глава 27. Финальный аккорд: Рецепт счастья от Марфы

За окошком, что под самым потолком, давно отшумели летние грозы. Сентябрь ушёл золотом берёз, октябрь — прощальным теплом, а ноябрь уже присыпал землю первым снежком — робким, тающим на лету, оставляющим на стёклах мокрые дорожки. В подвальной комнате Марфы Васильевны солнце бывает редко, зато тепло держится всегда — от старой печки, от вечно кипящего чайника, от пузатых батарей, которые леший починил ещё в