Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

столбом, а струился в стороны, обволакивая стволы сосен, будто кто-то невидимый раздувал его плавными взмахами крыльев. Воздух был тяжёлым от смеси запахов: полынь, зверобой, мокрый мох, нагретая за день хвоя и сладковатый дым от трав, которые Марфа набросала в огонь.

В левой руке держу то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Лена когда-то сняла её отвёрткой, и теперь овальное стекло с зазубренными краями лежит в ладони, холодное, царапающее кожу. Оно больше не ведёт в Навь, не манит в пограничье, не отражает чужих лиц. Просто зеркало. Как память. Как напоминание о том, с чего всё начиналось.

Сижу на старом пне — не на том, где когда-то стояло зеркало, тот давно сгнил и рассыпался в труху. Вместо него леший приволок новый, из корня старого дуба, и Марфа вырезала на нём руны. Пень широкий, плоский, на него можно положить локти, не боясь посадить занозу. Кладу на него руки, сжимаю пальцы и смотрю, как угли переливаются от алого к синему. Плед на плечах не тот, что в прошлом году. Марфа связала новый — из козьего пуха, мягкий, почти невесомый, но тёплый, как печка. Пахнет мылом и можжевельником.

Живот мешает сидеть прямо, то и дело меняю позу, приваливаясь то к правому боку, то к левому. Двойня внутри не спит. Один толкается локтем в ребро — резко, как его отец, когда сердится. Второй — пяткой в мочевой пузырь, плавно, будто танцует. Уже привыкла и почти не обращаю внимания.

— Шевелятся? — спрашивает Яр. Он сидит на траве у ног, скрестив ноги по-турецки. На нём тот самый вязаный свитер — кривой, с длинным рукавом, который связала в больнице, когда он лежал после аварии. За год свитер растянулся и теперь висит мешком.

— Один играет в футбол, второй — в бокс, — отвечаю. — Ничья.

— Как их различать?

— По движениям. Этот — резкий, тот — плавный. Как их отец.

— Я не плавный, — возражает он.

— Ты неуклюжий. Это другое.

Он хочет ответить, но в кустах шиповника, которые разрослись по краям поляны в два человеческих роста, шуршит. Кощей вылезает из зарослей с мышиным хвостом в зубах, смотрит на нас, потом на небо, потом бросает добычу и принимается умываться. Яр смеётся.

— Он никогда не доедает, — замечает он.

— Он приносит подарки. Как кот.

— Как кикимора, — поправляю. — Марфа его научила.

В подтверждение слов из леса выходит Марфа. На ней новый платок — ярко-малиновый, с кистями, и она явно при параде. За ней, кряхтя, идёт леший, опираясь на клюку из берёзы. Он несёт охапку сухих веток.

— Грибы собирали? — спрашивает Яр.

— Травы, — отвечает Марфа, садясь на пенёк, который притащил для неё домовой. — Полынь кончилась, а без неё обряд не тот.

— А леший зачем?

— Он мне нужен, чтобы ветки держать, — она строго смотрит на Яра. — Не лезь не в своё дело.

Леший молча кладёт ветки в костёр, садится рядом с Марфой и протягивает ей флягу.

— Квас? — спрашивает она.

— Морс, — отвечает он. — Брусничный. От давления.

— У тебя давление?

— У меня радикулит. А давление — у водяного.

— Так ты водяному и передай.

Леший вздыхает и убирает флягу обратно в карман.

В одиннадцатом часу Марфа встаёт и объявляет: — Начинаем. Купала уже здесь. Чую.

— Я тоже, — добавляет леший. — За берёзой стоит, на нас смотрит.

Оглядываюсь. За берёзой, у самой опушки, маячит тень — высокая, тонкая, с венком из огненных цветов. Но когда хочу рассмотреть, тень пропадает. Только лёгкий холодок пробегает по спине — не страшный, а знакомый, как старый друг, которого не ждала, но не боишься.

— Он не вмешивается, — говорит Яр. — Просто наблюдает.

— Как в прошлом году, — вздыхаю.

— Как всегда.

Вокруг поляны, прямо из земли, начинают пробиваться слабые золотистые огоньки. Цветы папоротника — те самые, которые не цветут по-настоящему, но в эту ночь светятся тихим, ровным светом. Они мерцают у корней сосен, на кочках, у пня, на котором сижу. Провожу рукой по одному — лепестки тёплые, как живые, пахнут мёдом.

Марфа протягивает нам по пучку полыни.

— Рассказывайте то, о чём молчали. Каждый по одному. Без обмана.

— Кто первый? — спрашивает Яр.

— Ты, — отвечает Марфа. — Ты должен был начать ещё в прошлый раз, но вы отвлеклись на фейерверк.

Помню тот фейерверк. Лена тогда подожгла куст крапивы, и все три дня чесались. В этот раз она обещает быть осторожнее, но не верю.

Яр откашливается, бросает полынь в костёр.

— В ту ночь, когда ты убежала в такси, я не стал тебя преследовать. Не потому, что не мог — мог. Не потому, что не хотел — хотел. Я остался потому, что испугался.

— Чего? — спрашиваю.

— Что ты закричишь. Что вызовешь полицию. Что я тебя больше никогда не увижу. Я стоял на обочине и смотрел, как твоя машина скрывается за поворотом, и думал: «Если я догоню её, она уедет навсегда. Если не догоню — она вернётся сама».

— Откуда ты знал, что я вернусь?

— Я не знал, — он поворачивается ко мне. — Я надеялся.

— И я вернулась.

— Через три часа. С ожогом на запястье и с лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь».

— Я не была в бешенстве, я была в панике.

— Это одно и то же, — он улыбается.

Марфа кивает, подбрасывает в костёр новую ветку.

— Теперь ты, — говорит она мне.

Бросаю свою полынь в огонь. Трава шипит, выпускает сноп искр.

— Когда я вернулась домой в ту ночь, я не спала. Я сидела на кухне, заварила ромашку и залезла в интернет. Я хотела узнать, кто ты такой.

— И что ты нашла? — спрашивает Яр.

— «Огненный змей в славянской мифологии», — морщусь. — Нашла, что он прилетает к тоскующим женщинам, соблазняет их, а потом исчезает. Что от него рождаются дети с чешуёй и хвостами. Что он может оборачиваться драконом и пускать огонь изо рта.

— Изо рта? — Яр поднимает бровь.

— Из разных мест, — качаю головой. — Я думала, ты будешь прилетать ко мне по ночам в виде огненного факела. И