Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Рада, что наши страдания кому-то помогли.

— Ты стала циничной, — засмеялась Катя.

— Я стала живой. Это разные вещи.

В девять вечера лежала в кровати, смотрела на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Яр — рядом, обнимал за талию, его дыхание было ровным, тёплым, щекотало шею.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Ты боишься? Что не справимся? Что через год Купала вернётся и снова попытается нас разлучить?

— Боюсь, — он поцеловал в висок. — Но справимся. Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы — мы. Ты — Алиса. Я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время. А теперь — навсегда.

— Пафосно.

— Это правда, — он улыбнулся в темноте. — Чувствую. Ты чувствуешь.

— Да, — провела пальцем по его щеке. — Чувствую.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Представила нашу жизнь через год — может, с детьми, может, без, но с ним. Обязательно с ним.

— Спокойной ночи, Яр.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Завтра новый день.

— Завтра — первый день нашей вечности.

— Ты всё ещё пафосный.

— А ты всё ещё храпишь.

— Я не храплю!

— Вот теперь сказала. Обряд на завтра выполнен.

Тихо рассмеялась. Он рассмеялся следом. Кощей, который спал у нас в ногах, вздохнул и перевернулся на другой бок, будто говорил: «Ну вот, опять эти двое».

Глава 24. Эпилог первый. Свадьба без фаты

Глава 24. Эпилог первый. Свадьба без фаты

В декабре, в субботу, в час дня, в комнате для невест ЗАГСа снег падал крупными хлопьями — такими пушистыми, что казалось, будто небо решило укутать землю в белую шубу. За окном было бело-бело, и смотрела на этот снег и думала: «Зима. А ведь когда мы встретились, было лето, цвела трава на Купальском лугу, и брызгала в него перцовым баллончиком». Тогда была злая, напуганная, одна. Сейчас — нет.

Стояла перед зеркалом в небольшой комнате для невест. Стены были нежно-розовыми, с гипсовыми пилястрами, пахло лаком для волос и духами — Лена опрыскала своими любимыми «Chanel». Лена суетилась за спиной, поправляла подол, прикалывала шпильки, что-то бормотала про «чтобы не развалилось». На ней было серебристое платье свидетельницы, волосы выкрашены в пепельно-розовый, серьги — маленькие бриллианты, подарок Вани. Катя сидела на пуфике, сжимала букет, переживала, чтобы не завял, и периодически командовала: «Не дыши на цветы, они отпотеют».

— Ты готова? — спросила Лена, отступая на шаг и окидывая взглядом.

— Готова, — ответила, поворачиваясь к зеркалу.

Платье было простым — белое, длиной в пол, с открытыми плечами и тонкой лентой под грудью. Никакой фаты, никаких кринолинов, никаких страз. Лена сказала: «Ты — minimalist bitch», и согласилась. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа — мелкие белые ромашки, заговорённые, чтобы не вяли и чтобы приносили счастье. На запястье — белый ожог, сегодня он казался не шрамом, не меткой проклятия, а кружевом, вышитым на коже. Провела по нему пальцем — тёплый, пульсирует слабо, в такт сердцу.

— Ты красивая, — сказала Катя, вставая и поправляя свой зелёный наряд. — Николай на тебя так смотрел, что приревновала.

— Пусть смотрит, — улыбнулась. — Сегодня мой день.

— И его, — Катя кивнула в сторону зала. — Яр там места себе не находит. Всё галстук крутит.

— Он ненавидит галстуки. Говорит, это удавка.

— Пусть привыкает. Ты теперь его жена.

Посмотрела на своё отражение. Глаза блестели, на щеках румянец, губы чуть припухшие — нервно кусала. Внутри было тепло — не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как в доме, где горит камин. Как в тот вечер, когда он впервые обнял в Нави и почувствовала, что больше не одна.

— Алиса, — Лена взяла за руки. — Ты счастлива?

— Да, — ответила, и это было правдой. Чистой, без примесей.

— Тогда пошли, — она взяла букет. — Жених заждался.

В два часа дня в ЗАГСе началась церемония. Двери открылись, заиграла музыка — не Мендельсон, а старинная мелодия, которую наигрывал леший на свирели (он стоял в углу, прятал инструмент за спиной, но все знали, откуда звук). Шла по длинному коридору, украшенному белыми лентами и живыми цветами. В конце стоял Яр.

Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Пальцы, сжимавшие букет, вспотели. Смотрела на него — на его руки, опущенные вдоль тела, на пальцы, которые чуть подрагивали. Помнила эти руки на своей талии, на спине, на лице. Помнила, как они гладили по голове в Нави, когда рыдала. Как держали, когда вылезала из разбитой машины. Как дрожали, когда он впервые надевал кольцо на палец — не это, а то, серебряное, без камней, которое купили в ювелирной лавке на Арбате. Он тогда сказал: «Руки трясутся, как у мальчишки». А ответила: «У меня тоже». И стояли у прилавка, держались за руки, и продавщица смотрела на нас с улыбкой. Сейчас шла к нему, и внутри разливалось тепло — не жар, а ровное, спокойное, как от камина в зимний вечер. Как от его ладони, когда она лежит на спине. Как от его губ, когда они касаются лба.

На нём был чёрный костюм, белая рубашка — без галстука, он снял его за минуту до церемонии и сунул в карман Лены. Волосы собраны в низкий хвост, на лице — улыбка. Та самая, от которой когда-то подкашивались колени. В руках — букет из белых роз, выращенных лешим (тот специально для свадьбы вывел сорт с магией — розы не вяли на морозе и пахли ванилью).

Шла и думала о том, как мы сюда попали. О том, что было: перцовый баллончик, сгоревший галстук клиента, кофе на штанах Антона. О том, как он танцевал со мной на светящейся траве. Как плакал в Нави. Как вытащил из разбитой машины с переломанными рёбрами, весь в крови, и шептал: «Алиса, я люблю тебя». Как кричала ему в ответ. Как ожог побелел.

— Ты красивая, — сказал он, когда подошла. Взял за руку — пальцы горячие, чуть влажные от волнения.

— Ты красивее, — ответила.

Регистраторша — женщина с седыми кудрями и в очках с толстыми линзами — улыбнулась