Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Десять. Хорошо.

Днём ничего не происходило. Бабки брали хлеб, мужики брали пиво, одна девочка долго выбирала между чипсами с крабом и чипсами с беконом.

Ушла в итоге с солёными сухариками.

Я провёл смену на автомате, а в одиннадцать опустил рольставни и запер стальную дверь.

Из подсобки достал банку. Толик уже не спал, вращал глазами и пытался в очередной раз зацепить языком укроп.

— О, Денчик. Долго ты. Я тут рассол уже до половины выпил, чтобы согреться.

— Ты не можешь пить рассол, ты в нём сидишь. Он выходит… кхм… естественным путём. Ну или неестественным, это как посмотреть.

— Ну а че, сидеть и не пить? Это ж западло.

Обновив ему рассол, поставил Толика на прилавок лицом к окошку. Котя вылез из своей коробки, оценил банку. Банка оценила Котю, оба остались недовольны.

— Убери своего пушистого, — булькнул Толик. — Он на меня опять как на Вискас смотрит.

— Он зам по безопасности. Он на всех так смотрит.

До полуночи оставалось полчаса. Я подошёл к рольставням и глянул в перфорацию.

Э-э-э… Так, не понял…

Небо было синее. Не тёмное, не ночное, а вот именно синее, как в полдень в июле, только без солнца. Ни звёзд, ни луны, просто ровный купол, под которым фонарь у гаражей горел жёлтой каплей и выглядел довольно глупо.

Второй прикол был в тишине.

Обычно с этой стороны района всегда что-то гудит: МКАД в двух километрах, трамвайное депо, где-то гремит промзона.

Сейчас не гудело ничего. Даже собаки в гаражном кооперативе молчали, а они у нас обычно брехали по любому поводу, включая собственную тень.

Я слышал только холодильники. Их я в принципе слышал каждую ночь, и сейчас они показались мне единственным звуком на земле.

— Толян, — сказал я. — На улице тихо.

— И че? Ночь. Люди спят.

— МКАД не спит, Толян. МКАД никогда не спит.

— Перекрыли, значит. Кортеж какой едет. У нас на Ждановской так было, три часа стояли, я на капоте у мента закемарил.

Я достал телефон, открыл погоду. Опа… Плюс семнадцать.

На днях вечером я стоял на этом же крыльце при нуле. Сейчас телефон утверждал, что за дверью плюс семнадцать, и пока я смотрел, цифра дрогнула и стала восемнадцать.

Сквозь щели в ставнях в зал потянуло тёплым. Не тем сухим теплом от обогревателя, а уличным, влажным, с запахом нагретого асфальта. Как в августе, когда после дождя выходишь и дышишь полной грудью.

— Толян, у нас бабье лето.

— Нормально. Я люблю тепло.

— В декабре.

— Дак глобальное потепление, Денчик. Мне мужик один на металлоприёмке рассказывал, он умный, у него зубов половина своих.

Первая капля упала на армированное стекло окошка, когда до полуночи оставалось десять минут.

И она была Красная, как стоп-сигнал, поползла по стеклу вниз, оставляя за собой прозрачный след с рубиновым краем. За ней вторая. Потом ещё десяток.

Дождь пошёл ровный, спокойный, без ветра. Капли стучали по металлическому козырьку мягко, будто кто-то барабанил пальцами по столу, обдумывая предложение.

— Дождь, — сказал я.

— Ну дождь.

— Красный. Тоже норм?

— Это с завода. Там краску в трубу сливают, а она в воздух поднимается. Я сам видел, у меня после смены сопли зелёные были неделю, и ниче.

— Толян…

— Что? Я просто беру пример с тебя и пытаюсь… в этот… как его… рационализьм, ага…

Котя подошёл к двери, сел перед ней, уставился в щель под ставнями. Не шипел, но хвост у него дёргался самым кончиком, и это мне нравилось меньше, чем шипение.

Я повернулся к прилавку и увидел лист.

Он висел на стене рядом с дверью в подсобку, там, где полчаса назад была только облупившаяся краска. Формат А4, малярный скотч по углам, шрифт Times New Roman, четырнадцатый кегль.

Магазин всегда клеил свои бумажки одинаково, тихо и без объявления, словно стеснялся.

— Хоть бы раз постучались, — сказал я стене. — Ну хоть для приличия.

Стена молчала. Я подошёл ближе.

ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА. ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА.

00:00–01:00. Скидка 50 % на всё. В случае ошибки недостачу кассир компенсирует кровью.

Запрещено продавать календари.

Больше ничего. Ни подписи, ни печати, ни объяснений. Два пункта и много белого пространства, которое почему-то напрягало сильнее самих пунктов.

— Че там? — булькнул Толик. — Поверни, не вижу.

Я развернул банку к стене. Он пошевелил губами, читая, потом поднял брови так, что они почти уехали под срез.

— Кровью. Это че, донорство? У меня четвёртая отрицательная, редкая. Дорого стоит, я сдавал раньше, за деньги.

— Тут речь не о том, чтобы сдать, Толян. Отдать.

— Так одно и то же.

— Не одно.

Я перечитал первый пункт ещё раз. Пятьдесят процентов на всё. Сергунькино «всё это не всё» сидело в голове, как заноза, и я мысленно провёл черту: скидка есть на то, что продаётся, а календари не продаются, значит, скидки на них тоже нет, значит, любая попытка их пробить будет ошибкой сразу по двум пунктам.

С ошибками здесь, как выяснилось, разбирались быстро и без обезболивания.

Календари у нас имелись. Два отрывных на следующий год висели на крючке справа от кассы, с котятами на обложке и с ценником в сто сорок рублей. Я снял их, отнёс в подсобку и запихал под раскладушку, за коробку с носками. Потом вернулся и на всякий случай проверил, нет ли ещё где-нибудь календаря: на стене, на пачках чая, на обороте инструкции к прожектору.

Не было. Только часы. Часы, решил я, это не календарь. Часы это часы.

Котя обнюхал крючок, где висели календари, чихнул и вернулся к двери.

Касса дзинькнула ровно в полночь. Сама, без чека, просто дзинь, как гонг перед первым раундом. Зелёный экран Терминала мигнул и вывел строчку:

[РЕЖИМ: РАСПРОДАЖА. ДЕЙСТВУЮТ ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА].

Я прижался лицом к перфорации.

Со стороны трамвайных путей шёл человек.

Высокий, очень высокий, в длинном плаще и широкополой шляпе. Шёл он не спеша, красный дождь стекал с полей шляпы тонкими нитями и капал ему на плечи, и с каждым шагом капли летели чуть дальше, чем положено каплям.

Сквозь вентиляцию в зал потянуло палёной листвой. Тем запахом, которым пахнут дворы в конце сентября, когда дворники жгут кучи в углу у гаражей, а весь район ходит и ноет, что нельзя дышать. Только сейчас конец декабря, а листья ещё в ноябре растащило по ливнёвкам.

Он подходил ближе. Я разглядел бороду, густую, седеющую, и борода эта шевелилась. Не от ветра, ветра не