Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Мужчину, который не успел стать моим.

И уже стал слишком важным.

— Я не буду мешать, — сказал Владислав вдруг.

Я повернулась.

— Чему?

Он не сразу ответил.

Милана выразительно посмотрела в окно, делая вид, что ее здесь нет. Получалось плохо.

— Тебе и Сарматову.

В груди что-то дернулось.

— Между мной и Ренатом не было того, что написали.

— Я знаю.

— Тогда к чему это?

— К тому, что будет.

Я молчала.

Владислав продолжил, и каждое слово давалось ему явно тяжелее предыдущего:

— Я вижу, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя. Я не имею права судить. Не имею права запрещать. Не имею права на ревность, хотя она есть.

Милана тихо сказала:

— Вот сейчас в машине стало очень тесно.

— Прости, — сказал он ей.

— Мне не надо. Ей, возможно.

Я смотрела на Владислава и не знала, что чувствую. Боль. Жалость. Усталость. Благодарность за честность. Злость, что эта честность пришла после того, как я уже научилась не ждать.

— Ты говоришь так, будто отпускаешь меня, — сказала я.

— Нет. Я пытаюсь признать, что ты не была моей собственностью.

Это было настолько близко к главному, что я не нашла ответа.

Мы приехали к управлению Рахманова через двадцать пять минут.

Серое здание без вывески, двор с шлагбаумом, люди у входа, которые слишком быстро узнавали Владислава и слишком внимательно смотрели на меня. После утренней публикации я видела это в каждом взгляде: вопрос, оценка, интерес. Но теперь во мне уже не было прежнего желания спрятаться.

Пусть смотрят.

Я тоже научилась смотреть в ответ.

Рахманов встретил нас в маленьком переговорном кабинете на третьем этаже. Он выглядел так, будто утро его не удивило, но сильно разозлило.

— Сарматова везут на Лесную, — сказал он сразу. — Оформляют как задержание по внутренней линии. Горицкий пытается вывести дело из-под моего подразделения.

— Не выйдет, — сказала Милана и положила папку на стол. — У нас документ о подготовке дискредитации Таисии через развод. Запись изолятора. Показания Эмиля и Ларисы будут в течение часа. И заявление о признании майора Сарматова ключевым свидетелем по делу о подмене приказа, а не подозреваемым по удобной версии Горицкого.

Рахманов посмотрел на нее почти с уважением.

— Вы всегда говорите без вдоха?

— Только когда злюсь.

— Понятно. Значит, почти всегда.

Агата подключила планшет к экрану. Документ появился крупно.

Владислав стоял рядом со мной. Не впереди. Рядом.

Рахманов прочитал молча. Потом поднял глаза.

— Кто дал вам информацию о риске для Таисии Владиславовны перед разводом?

Владислав ответил сразу:

— Тарханов.

— При свидетелях?

— Нет.

— Документально?

— Нет. Он говорил как оперативник, имеющий доступ к внутренним сведениям.

— Вы проверили?

Пауза.

Вот он. Момент, где можно снова уйти в формулировки.

Владислав не ушел.

— Недостаточно.

Рахманов кивнул.

— Почему приняли решение о разводе?

Владислав посмотрел на меня.

Не как на разрешение. Как на человека, перед которым наконец должен говорить правду.

— Потому что решил, что формальная дистанция защитит ее. И потому что привык считать свое решение достаточным, если считаю его правильным.

Рахманов записал.

— Это пойдет в протокол.

— Я понимаю.

— Вы понимаете, что фактически признаете участие в действиях, которые помогли дискредитировать свидетеля?

— Да.

Мне стало холодно.

Одно дело сказать «это ударит по тебе» в машине. Другое — услышать, как это становится строкой будущего дела.

Рахманов перевел взгляд на меня.

— Таисия Владиславовна, вы готовы дать объяснение о событиях вечера развода и последующих угрозах?

Я кивнула.

— Да.

— С адвокатом?

Милана уже села рядом.

— Разумеется.

Я рассказывала.

Про папку на столе. Про «так надо». Про машину, в которую меня должны были посадить. Про сообщение Рената. Про нападение у дома. Про кабинет под печатью. Про конверт Никиты. Про «верхний снег» и «нижний снег». Про Ларису. Про Эмиля. Про публикацию.

С каждым словом события становились