История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

это были шумные места для пьянок, где недорогие, низкокачественные, подслащенные и крепленые портвейны и кагоры разливались из крана, как пиво. В своих мемуарах о позднесоветском Ленинграде Никита Алексеев вспоминал «„одноруких дьяволов“ – точь-в-точь как в казино», из которых бармены наливали вино в бокалы, и шумные толпы посетителей, освоивших сложный язык жестов и символов для обозначения желаемого. Задним числом они напоминали Алексееву лихорадочных трейдеров на Нью-Йоркской фондовой бирже. «Менты входят в розлив с периодичностью в 15 минут, – писал Алексеев. – Окидывают профессиональным взглядом толпу, которая становится все пьянее и дурнее». И все же, в свете антиалкогольной кампании, «Советская культура» была вынуждена обратиться за серьезным ответом на шутливое письмо профессора, преподававшего в Академии МВД и выступавшего за воздержание от алкоголя. «Тот же „Аромат степи“, – писал профессор об одном из самых популярных видов сладкого крепленого вина, – по сути, враг человека». Винный сноб мог бы согласиться, хотя и по другим причинам: оскорбление, нанесенное «Ароматом степи» хорошему вкусу, было гораздо большим, чем урон, нанесенный им здоровью и благополучию потребителя45.

В ее исходной посылке, согласно которой главная проблема советского виноделия – это вкусы и поведение населения, статья Самохина отнюдь не была исключительной. Похожие идеи можно было найти и в других сферах общественной жизни, где газетные заголовки призывали потребителей, среди прочего, медленно потягивать, а не жадно проглатывать, – жизненный урок, актуальный далеко за пределами мира вина46. Писателю Владимиру Солоухину профессиональный успех 1960–1970‑х годов и сопутствующие ему награды принесли с собой как более глубокое понимание вина, так и признание того, что в молодости он не очень-то им интересовался ввиду ограниченности своего кругозора. Вспоминая себя в молодости, он писал:

А что касается натуральных вин, то они казались мне все положительно на один вкус – кислые, и все. Чтобы улавливать терпкость «Мукузани», пикантную горчинку «Гурджаани», солнечную тонкость «Цинандали», розовую сластинку «Чхавери», сложность, так сказать, вкусовой гаммы «Изабеллы» или легкость «Васкеваза», чтобы улавливать все это и наслаждаться этим, такое не дается с первого раза.

Зато уж если поймешь, приобщишься – в жизни не возьмешь в рот никакой крепленой и подслащенной дряни47.

Конечно, Солоухин был необычным винным снобом. В своей публичной персоне, как выдающийся писатель-деревенщик и активист в сфере сохранения истории, он был русским патриотом и человеком из народа. Но так же, как он избегал жесткой, антисемитской окраски русского национализма, в своей самопрезентации он отводил место и для понимания нюансов европейского вина. Приведенный выше отрывок взят из автобиографического очерка о поездке Солоухина в Бирму в конце 1960‑х – начале 1970‑х годов. Как-то он беседовал с советским дипломатом в посольском комплексе в Рангуне, и разговор зашел об их общей страсти – вине. После обмена историями о болгарских сортах, армянских погребах и производстве мадеры дипломат рассказал Солоухину, как во время предыдущей ротации в парижском посольстве у него появилась привычка покупать вино из погреба известного французского производителя. Ближе к концу командировки дипломат решил приобрести бутылку вина 1900 года, чтобы увезти ее в Москву. Он обратился за рекомендацией.

Наш дорогой друг, пожалуйста, очень рады, но только 1900 года мы вам не советуем. В том году было очень дождливое лето, и виноград уродился не совсем хороший. В нем было много лишней влаги, он был водянистый. Нет, я ничего не говорю, вина получились отличные. Но вы – наш друг, поэтому, если уж хотите совсем-совсем настоящее вино, остановитесь либо на 1899 годе или 1901 годе48.

Как и рассказы Самохина и винного сноба из Сочи, история Солоухина не была лишена мрачного юмора. Прежде чем покинуть винный погреб, дипломат расписался в гостевой книге: продавец боялся, что никто не поверит его рассказу о том, что редкая бутылка 1901 года отправилась в Москву. Затем они открыли бутылку более молодого вина, чтобы отметить покупку дипломата. А затем, уже в Москве, жена дипломата приняла редкое вино 1901 года за самое обычное и, решив заглянуть в гости к брату, прихватила его с собой в качестве подарка из вежливости. На улице шел дождь, и ей не захотелось идти в магазин за другой бутылкой. Зять дипломата налил вино в чашку, выпил и назвал его дрянью.

В стране, где на винных бутылках редко указывался год урожая, рассказ Солоухина выглядел необычной хвалебной одой – почти столь же редкой в Советском Союзе, как и старое вино, – в честь культуры ценителей и знатоков, окружающей вино во Франции. Вместе с тем он был исполнен трагизма, который не ограничивался бесславной судьбой той старой бутылки. Трагедия заключалась в том, что подавляющее большинство соотечественников Солоухина, включая жену дипломата, были несведущи в сложностях тонкого вина, подавляющее большинство советских потребителей могли познакомиться с тонким вином только через литературу, а советский процесс цивилизации сел на мель на берегах вкуса.

Последнее не было вызвано отсутствием усилий со стороны винодельческой промышленности. В 1979 году чиновники Главного управления виноградарства и виноделия Украины предложили ряд нововведений для облегчения производства «высококачественного» вина: инвестиции в западные технологии, повышенное внимание к стандартизации (единообразию кюве), более привлекательные этикетки и т. д. Все это было знакомо. Новым было их внимание к аккультурации. Администрация открыла в Киеве Украинский дегустационный зал «с целью воспитания у населения разумного, медицински грамотного и эстетического отношения к вину». Аналогичный, хотя и временный объект был открыт в садоводческом павильоне на Выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ) в Москве. Конечно, чиновники надеялись, что в этих дегустационных залах будет представлено высококачественное украинское вино, но при этом они еще хотели познакомить потребителей с «культурой его потребления»: как открыть бутылку вина, как оценить, насколько оно хорошее, как наливать и потягивать вино, каких вкусов, ароматов и оттенков ожидать от марочного или выдержанного вина. В мире, где потребители предпочитали вино с запахом, как выразился Дорофеев, «сивухи», подобные знания обещали совсем иное отношение к вину49.

Наталья Чернышова недавно писала, что одно из самых значительных изменений в структуре потребления советского населения в период со сталинских до послесталинских лет касалось так называемых дефицитных товаров. В 1930‑х годах товары первой необходимости – пищевые продукты, кухонная утварь, швейные принадлежности и т. д. – были в дефиците. Однако к 1970‑м годам наибольшим спросом и наименьшим предложением характеризовались вещи, делавшие жизнь не просто возможной, а хорошей, имевшие «вкус специфический», как пишет Чернышова, цитируя юмориста Аркадия Райкина. Вино, столь часто служившее примером хорошей, насыщенной жизни, выделяется в советской потребительской вселенной как исключение. В мире, где потребление было «по сути своей политическим», советские граждане делали независимые суждения о вкусе и качестве отечественного сухого вина, отказываясь от его покупки50. Также трудно отделаться от впечатления, что усилия по изменению вкуса населения к вину никогда не были приоритетными ни для чиновников за пределами винной промышленности, ни для небольшого числа интеллектуалов, видевших в вине признак культурной утонченности. Катриона Келли отмечает, что литература поведенческих советов была особенно популярна в послесталинский период, поскольку она помогала снять давние советские тревоги по поводу материализма, потребительских желаний и потребления в целом, а также новые тревоги, вызванные сравнительным изобилием последних советских десятилетий и жизнью, которая все чаще проводилась за закрытыми дверями отдельных квартир. Однако советы о вине – что пить, как пить и т. д. – примечательны в основном своим отсутствием: существовало лишь небольшое количество статей, адресованных очень избранной части советского общества и характеризующихся скорее высокомерной претенциозностью по отношению к популярным вкусам, чем целенаправленным дидактизмом, направленным на изменение этих вкусов. Читатель может справедливо предположить, что главный довод Самохина в пользу употребления сухого вина заключается в том, чтобы не