История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

производству хереса и «почетным виноградарем Франции», – все это сделало его cause célèbre в глазах прессы, которая все свободнее публиковала то, что хотела, и была склонна замечать в настоящем параллели с репрессивным прошлым. В 1989 году «Литературная газета» посвятила «делу Козуба» материал на целую полосу; в нем рассказывалось, как Козуба изобличили старым добрым способом – при помощи написанной главой молдавской прокуратуры и опубликованной в газете «Правда» статьи о его коррупции. Автор «Литературной газеты» Капитолина Кожевникова, одна из самых уважаемых журналистов-ветеранов газеты и лауреат премии Союза журналистов СССР, подробно описала преследование Козуба по сфабрикованным обвинениям: так, например, оружием, которым он владел незаконно, был декоративный кинжал из Узбекистана. Она же рассказала о неустанных усилиях московского адвоката Козуба по защите его имени. В 1989 году главный следственный прокурор Молдовы отменил приговор, сославшись на «отсутствие состава преступления». Словом, молдавская прокуратура не смогла доказать ни наличия преступлений, ни тем более их совершения Козубом61.

Изучив двадцать пять томов следственных и судебных материалов, спецкор «Литературной газеты» юрист Иван Минаев пришел к выводу, «что в прокуратуре Молдавии было желание или приказ свыше организовать громкий процесс над человеком, связанным с виноделием». И Кожевникова вопрошала:

За что отсидел два года Козуб в колонии? За что его исключили из партии? За что побывал он в пяти тюрьмах, пока добрался до Ангарска? Конфисковали имущество, замучили семью, отняли у Георгия Ивановича здоровье. Для чего все это?

Хотя в 1988 году «Литературная газета» не смогла ответить на эти вопросы, Козуб позже утверждал, что его преследование было спровоцировано вторым секретарем компартии Молдовы Виктором Смирновым, который был ярым противником молдавского национализма. Козуб националистом не был, но, когда он отказался выдать первого секретаря компартии Молдовы после допроса о передаче коллекции шампанского, коньяка и вина в винодельческий техникум, его пришлось наказать. Реабилитация Козуба совпала с падением Смирнова в 1988 году, произошедшим, по иронии судьбы, из‑за обвинения в получении взятки.

Хотя причины ареста Козуба, вероятно, были связаны с бюрократическим соперничеством, многие читатели Кожевниковой связали арест с замалчиванием критики горбачевской антиалкогольной политики, усмотрев главный вопрос в последнем, а не в несправедливом судебном преследовании. В ноябре 1989 года «Литературная газета» опубликовала продолжение статьи, в которой речь шла не столько о несправедливости, допущенной в отношении Козуба, сколько о том, достаточно ли оправданным было ограничение производства и потребления вина. По этому вопросу мнения читателей разошлись. Супружеская пара из Красноярска написала, что Кожевникова пытается воскресить «застойную теорию „культурного“ пития, расцветавшую при Брежневе, реабилитировать „благородные“ вина». Однако другие читатели высказывались о производстве и потреблении вина как о глубоко укорененной в истории человечества деятельности, являвшейся потому одним из величайших его достижений. «Виноградная лоза всегда была символом жизни! – писала женщина из Кронштадта. – А ее под топор!» Кожевникова уделила равное место и тем и другим участникам дискуссии, но ее симпатии явно были на стороне вторых. Она отметила, что вино является неотъемлемой частью самобытности и культуры таких регионов, как Бордо и Тоскана, где успех урожая измеряется не в тоннах винограда, а в декалитрах вина. Даже в Советском Союзе

микроклимат, почвы – все влияет на вкус винограда и вина, из него сделанного. За всем этим стоит большая профессиональная культура [виноделов]. И не для горьких пьяниц готовят это вино. Нужно научиться и хранить его десятки лет, как это делают цивилизованные народы62.

Конечно, ее защита советского виноделия была по большей части лицемерной: за бормотухой, дойной коровой отрасли, не стояло ни большой профессиональной культуры, ни понимания почвы или микроклимата. Она представляла собой вино только в самом широком смысле, а иногда (когда это был просто фруктовый сок, крепленный зерновым спиртом) не справлялась даже с этой задачей. Критики из Красноярска были правы: Кожевникова пыталась воскресить идею, что вино – это «культурный» напиток, качественно отличающийся от водки, которая, несомненно, разрушала социальную и экономическую ткань. Однако даже в эпоху Брежнева, когда такая идея о вине якобы была на подъеме, она не имела большого веса за пределами узкой группы виноделов и знатоков. Для Кожевниковой и других сторонников традиционного вина в этом и заключалась суть проблемы: традиционное сухое вино было легкой мишенью, потому что всегда составляло лишь малую часть от общего объема производства, в конце 1970‑х – всего-то 13%. На каждую Кожевникову, сомневавшуюся в мудрости сокращения производства сухого вина, приходилось множество тех, кто был недоволен исчезновением вермута, кагора, хереса и других «крепких» и «крепленых» вин, которые советские виноградари производили в таком изобилии.

Парадоксально, но все свидетельствует о том, что внимание советских виноградарей к качеству продукции принесло свои плоды. В начале 1980‑х годов в обороте было гораздо больше хорошего вина, чем 15 годами ранее. Доказательством тому служит все большее число этикеток с изображением знака качества и медалей с международных дегустационных конкурсов. Проявлялось это и в растущем объеме марочного вина, доступного потребителям, и в сложной иерархии, которую создала индустрия, чтобы отличить возвышенное от обыденного. Это даже можно было видеть в повсеместном распространении дегустаций, которые после долгого перерыва – когда вкус не имел большого значения или же был слишком опасен для оценки – стали характерным для советской винной индустрии мероприятием. Однако старая логика советской экономики дефицита: если мы это произведем, то они будут это потреблять и будут довольны – сломалась перед лицом бормотухи, которая так и не исчезла с полок магазинов вопреки оптимистичным прогнозам отрасли. Несмотря на более чем столетние усилия, царистско-советский цивилизационный проект разбился о пристрастие населения к крепкому и сладкому. Как только горбачевские реформаторы определили алкоголь как социальное зло, не могло быть никаких послаблений для промышленности, научившейся производить изысканное вино только как второстепенный продукт по отношению к сладкому и крепкому эликсиру, оплачивавшему счета.

Заключение. Возрождение: вино после социализма

Через два десятилетия после того, как Советский Союз взошел на вершину мирового производства вина, и всего через несколько лет после Генеральной ассамблеи Международной организации виноградарства и виноделия в постыдно «сухой» Ялте разрушение бывшей советской винодельческой промышленности было доведено до конца. Согласно статистике, собранной той же организацией, производство вина в новой России составило около 3,1 миллиона гектолитров за пятилетний период, закончившийся 31 декабря 1995 года, что примерно соответствует тропической Бразилии и составляет около 5% от уровня производства лидеров отрасли – Франции и Италии. Таким же сильным, если не хуже, было падение производства в Украине (1,8 миллиона гектолитров) и Грузии (1 миллион). Лучше обстояли дела в Молдове. В 1970‑х годах на ее долю приходилось около 18% всего советского производства вина, и эта доля практически не менялась с тех пор, как Александр Ковалевский столетием ранее боролся за спасение бессарабских виноградников от «великой виноградной чумы». Молдова вышла из социализма с самой большой винодельческой промышленностью, давшей около 4,4 миллиона гектолитров в период с 1991 по 1995 год и 3,2 миллиона гектолитров за один только 2003‑й1. В материале об «ExpoVin Moldova 2006», международной торговой ярмарке в Кишиневе, прошедшей всего за несколько недель до введения Россией эмбарго на молдавские вина, один молдавский журналист смело предсказал: «Наши вина готовы быть первыми»2. Однако, как и предполагал Мейнард Америн, ни Советский Союз, ни одна из составлявших его частей не породили великой истории виноградарского успеха в XX или XXI веке. А удостоились этой чести его родная Калифорния, Аргентина, Австралия и Чили.

Сокращение советской винодельческой промышленности в конце 1980‑х годов было рукотворной катастрофой, которая подготавливалась много лет. В ней