Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

18 сентября 2024

«Велодорожки в концлагере» — публицистический штамп начала десятых, обращенный к той части тогдашнего креативного класса, которая уличным протестам предпочитала малые дела в сотрудничестве с (прежде всего городскими московскими) властями. В завирусившемся выступлении журналиста-эмигранта Павла Каныгина привычное словосочетание звучит чуть иначе — о концлагере с велодорожками Каныгин говорит не тем, кто его строит, а тем, кто в нем живет. О том, стоит ли сотрудничать с властью, отспорили много лет назад. Теперь предлагается спорить, стоит ли жить в тех условиях, которые власть и оставшиеся с ней интеллигенты-коллаборационисты предлагают обществу.

Об этом тоже, наверное, стоило спорить не сейчас, а пятнадцать лет назад. Ругать не Каца за то, что он учит мэрию слушать Вукана Вучика, а Ивана Ивановича за то, что он катается по кацевской велодорожке, не задумываясь о том, что по соседней полосе движется автозак с политзаключенными. Но если бы Ивана Ивановича тогда кто-нибудь спросил, не смущает ли его такое соседство, и если бы Иван Иванович оказался способен задуматься и отрефлексировать, он бы ответил, наверное, что репрессии когда-нибудь закончатся, а велодорожка останется, и что гуманизация городской среды, пусть она и ставит телегу впереди лошади, однажды приведет и к гуманизации всего остального, и как бы наивно ни звучала такая аргументация, в любом же случае речь о неизвестности будущего. Велодорожечный оптимист скажет, что дорожка ведет в свободу, пессимист — что в несвободу, и сам спор — ну, слово против слова, неразрешимый.

А теперь будущее наступило, и прав оказался пессимист, велодорожка привела в несвободу (Павел Каныгин вообще называет нынешнюю Москву тюрьмой), и значит, прежний спор разрешен, а если заводить новый — насколько убедителен в нем будет эмигрант, уговаривающий москвичей не ездить по велодорожкам и не участвовать в «Московском долголетии»? Это уже чистая басня Крылова «Лиса и виноград»; если люди, которым недоступны блага похорошевшей Москвы, уговаривают не пользоваться ими тех, кому они доступны, тут никакой правоты быть не может. Эмигрант, которому не все равно, чем там пользуются москвичи, расписывается в собственном несчастье, основанном на потребности в моральной правоте, искать которую почему-то удобнее в обличительном диалоге с теми, кто остался.

Иван Иванович тем временем едет на своем (прокатном, очень удобно) велосипеде мимо билбордов с героями СВО, доезжает до станции «Потапово», потом до пересадки на МЦК, потом на хлебозавод «Зотов» — попробуем поймать его и спросить, что он думает о своей несвободе. Не станет ведь Иван Иванович и теперь говорить, что его бытовой комфорт рано или поздно повлечет за собой комфорт гражданский. Прежние аргументы не работают, должны быть какие-то новые. А какие?

Будущее, каким оно виделось с велодорожки 2012 года, действительно могло быть светлым. Сейчас — существуют ли вообще оптимисты? Общим местом с какого-то момента стало говорить, что путинизм навсегда, но что такое навсегда — так и будут, что ли, строить метро, пока очередная ветка не дойдет до Петербурга? А даже если дойдет, спросите Ивана Ивановича, уверен ли он, что увидит конечную станцию своими глазами, он ведь и сам, скорее всего, отлучался из Москвы осенью 2022, опасаясь быть мобилизованным — тогда оказалось, что уехал не навсегда, через полгода тихо вернулся, но будет вторая волна, и он либо уедет опять, либо (не будем его идеализировать) включит фаталиста и уедет в один конец под Покровск, и оба варианта своего персонального будущего Иван Иванович, глядя на билборды с героями, прокручивает в голове в такт с педалями. Речь ведь не о том, станет его жизнь лучше или хуже, бесспорно, что хуже — вопрос, когда. Безоблачных версий будущего у Ивана Ивановича нет, и стоит ли его уговаривать идти в мрачное завтра пешком, игнорируя велодорожку — зачем, чтобы Павлу Каныгину было приятнее? Ерунда ведь.

Будущее сегодня выглядит так, что какая-нибудь очередная новая станция московского метро внезапно станет конечной, и очередной фестиваль варенья станет последним, и плитка, положенная в расчете на перекладывание через год, останется навсегда, и у Ивана Ивановича, если он доживет, начнется какая-то совсем новая жизнь, в которой 2024 год превратится в смутное воспоминание, и за что в той жизни Ивана Ивановича спросят — за избыточную лояльность Путину или наоборот, за недостаточный патриотизм в самом zловещем смысле слова, не знает ни он, ни мы, а когда не знаешь, лучше и не гадать, чтобы не расстраиваться. Когда понимаешь, что завтра велодорожки может и не быть, начинаешь особенно ее ценить, и едешь по ней с совсем другим чувством по сравнению с тем, которое было в 2012-м. Собянинская велодорожка, похорошевшая Москва, хрупкая, как сама жизнь — тем очевиднее, что нужно дорожить каждым мгновением, каждым миллиметром.

Жизнь внутри исторического катаклизма, как и жизнь в его ожидании — это в любом случае здесь и сейчас. Поводов делать выбор, уклоняться, спасаться, да даже и кончать с собой — в одиночестве или по-александрматросовски на амбразуре, — будет еще много, и искать их самому глупо и вредно. Если на пути есть велодорожка, езжай по ней и ни о чем не думай. На билборды с героями не заглядывайся, затянет. У вербовочного стола не тормози, заходи в метро. Эмигранту не верь не потому, что он плохой, а потому, что у него свое здесь и сейчас, не совпадающее с твоим. Следующая станция «Потапово», пока конечная.

20 сентября 2024

Героиня резонансного уголовного дела нулевых Антонина Федорова, скрывавшаяся много лет вместе с дочерью, в покушении на которую ее обвиняли, и задержанная этой весной, должна была сесть в тюрьму на девять лет по вынесенному когда-то приговору, но выходит на свободу — прокуратура предложила, и суд согласился заменить девять реальных восемью условными годами, беспрецедентный акт гуманизма системы, которая обычно старается не выпускать из своих челюстей вообще никого. Новость распространяется по всем лентам — свободна, свободна, свободна, — пишут все телеграм-каналы, оперируя примерно одним и тем же небольшим набором слов, и только один человек в этом потоке успевает добавить кое-что от себя: «Кланяюсь в ножки всем причастным. Милосердие выше всего, и Господь все видит». Это Маргарита Симоньян снова дает понять, что в торжестве справедливости и гуманизма не обошлось без ее участия. Прошлый раз такое было совсем недавно, когда суд, скостив два года из семи, смягчил наказание троим сотрудникам Ксении Собчак, посаженным по заявлению руководства «Ростеха». Тогда, впрочем, с благодарностью