Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

последний оказался еще и местной ММА-знаменитостью, и хотя наемный офисный охранник — должность не такая и героическая, в обсуждениях случившегося ингуши довольно быстро пришли к консенсусу насчет того, что жертвовать жизнью на работе — в любом случае подвиг, а вдали от дома это вообще «малый джихад». Учитывая принадлежность убийц к чеченским подразделениям, можно было ожидать чего угодно вплоть до полноценной чечено-ингушской войны, но то ли собравшиеся сами понимали, чем рискуют, то ли религиозным лидерам (чьи заявления шли параллельно новостям из аэропорта) удалось как-то успокоить людей, и вместо погрома мы увидели то, что местные медиа и политики вполне точно назвали «днем народного единства Ингушетии» — колоссальная похоронная процессия размером чуть ли не во всю республику производила именно такое впечатление. Бесконечная линия светящихся автомобильных фар в темноте южной ночи — это не погром, но это и не траур, именно единство. Месяц назад в странах Балтии отмечали 35-летие «Балтийского пути», когда все литовцы, латыши и эстонцы встали вдоль автомобильных дорог, показывая Москве свою антисоюзную консолидацию — вот там картинка была примерно такая же, как теперь в Ингушетии. Эпизод, который уже навсегда в истории этой маленькой республики, но не в истории России, и если есть какая-нибудь убедительная иллюстрация ущербности москвоцентричного подхода, то вот она: в России произошло нечто беспрецедентное, а России и дела нет, на те края у нас никто и не смотрит как на реальную Россию, и какое у нее может быть будущее, если ни в одной его версии (кроме, наверное, как раз путинской с ее официальной многонациональностью) на месте многих регионов — серое пятно. Вы можете нафантазировать какой угодно образ обновленной страны, но эти мрачные мужчины, приехавшие проститься с еще более мрачными охранниками — куда их деть? Никто ведь не знает.

Размежевывая Кавказ административными границами, большевики экспериментировали в том числе и с объединением непохожих друг на друга народов в общие республики — в какой мере опыт оказался успешным, можно судить по депортациям военных лет, превратившим Карачаево-Черкесию в просто Черкесию, а Кабардино-Балкарию — в просто Кабарду. Чечено-Ингушетия оказалась единственной, где судьба обеих половин сложилась одинаково, вновь образованную Грозненскую область очистили и от тех, и от других. У Высоцкого в песне, повторяющей сюжет Приставкина «Ночевала тучка золотая», было — «Из детства помню детский дом в ауле в республике чечено-ингушей», слово «вайнах» было не в ходу, но имя «Чечено-Ингушетия» советское ухо не резало —в Чечено-Ингушетии снимал «Своего среди чужих» Михалков, народными артистами ЧИАССР были Кобзон и Юрий Антонов, и не было такого различия между чеченцами и ингушами, которое бы имело значение при взгляде из центра.

О том, что это действительно два разных народа, Россия узнала осенью 1991 года, когда Объединенный конгресс чеченского народа отделил Чечню не только от России, но и от Ингушетии, чья государственность, в свою очередь, стала ответом на чеченский сепаратизм. Дальше начинается как будто мем про веселого и грустного пассажиров в автобусе. Первыми лицами обеих республик стали типажно одинаковые люди — и у чеченцев, и у ингушей имелся свой заслуженный советский генерал с усами, военная карьера которого как будто автоматически делала его национальным лидером, и чем более зловещим и опасным для Москвы делался Джохар Дудаев, тем более системообразующей фигурой становился Руслан Аушев, спокойно (в отличие, скажем, от Минтимера Шаймиева) подписавший в 1992 году федеративный договор, бывший тогда базовым государственным документом наравне с конституцией, и в дальнейших запоздалых разговорах о том, что чеченской войны бы не было, если бы Дудаева Москва обласкала и обвешала наградами, образ Аушева как Дудаева здорового человека (не центробежного, а центростремительного) играл очень важную роль. Чем Ингушетия девяностых отличалась от Чечни? Да ничем, но Москву не смущало ни то, что бойцы чеченских формирований во время первой войны спокойно лечились и восстанавливались в больницах и санаториях Ингушетии, ни массовый исход русских из республики Аушева. Станица Орджоникидзевская (Слепцовская), жители которой считали ее самым большим сельским поселением в мире — когда-то абсолютно русская, к началу нулевых стала почти полностью ингушской (1,36% русских по данным переписи 2002 года, 0,91% в 2010-м), при Евкурове стала городом Сунжа — я ездил туда лет пятнадцать назад писать о серии убийств местных русских, в том числе о взрыве на кладбище во время похорон зарезанной русской учительницы и двух ее детей. Но если о геноциде русских в Чечне до сих пор говорят как об историческом факте, оправдывающем даже войну, кто хоть раз слышал о геноциде русских в Ингушетии? Ингушетия — это мир, спокойствие и некоторая скука.

О разнице репутаций двух народов есть анекдот военных времен — ингуши, ревнуя к успехам Басаева и Радуева, решили тоже захватить какую-нибудь больницу, захватили и услышали в телевизионных новостях, что чеченские террористы снова взяли заложников, но что интересно — в этот раз чеченцы почему-то называют себя ингушами. Юмор, может быть, и так себе, но в самом деле — ни почти публичное бессудное убийство силовиками местного оппозиционера Магомеда Евлоева, ни знаменитая фотография на тему армейских издевательств, когда на туловищах солдат кто-то пишет «Ингуш сила», ни история с извинениями телеканала ТНТ за довольно невинную шутку про ингушек — ничто не смогло наделить ингушей той же мрачноватой репутацией, на которой до сих пор держится Чечня. Даже бесланский теракт, среди участников которого были ингуши, так и воспринимается однозначно как эпизод именно чеченской войны, а вовсе не осетино-ингушского противостояния, которое, между прочим, еще наверняка даст о себе знать; Пригородный район, в котором до 1992 года жили ингуши — это наш Карабах, потенциальная зона конфликта на поколения вперед, но кто всерьез об этом думает?

Есть некоторая логика в том, что конфликт вокруг «Вайлдбериз», сам по себе чрезмерно многонациональный, на уровне силовой поддержки сторон со стрельбой в Москве оказался чечено-ингушским — противоречия между двумя братскими народами время от времени дают о себе знать, и, если снова вздыхать о москвоцентричности, кто помнит, что до сих пор самое большое политическое дело в России — «ингушское дело», массовая посадка участников протестов 2019 года, вызванных именно чечено-ингушским размежеванием административных границ, когда глава республики Евкуров (протесты, по сути, лишат его власти, он тихо уедет в Москву заместителем к Шойгу) уступил давлению Рамзана Кадырова и отдал чеченцам какие-то очень важные для ингушей гектары. Фантазируя по поводу неприятного будущего Кавказа в условиях ослабления вертикали (например, после падения или смерти Путина), не забывайте о перспективах войны, и совсем