Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Первый такой игрок — «решальщик Матус», находящийся в России, скорее всего, под контролем ФСБ и активно комментирующий ситуацию с Невзлиным через телеграм-каналы. Если завтра Матус даст интервью, в котором расскажет, как Невзлин организовывал передачу «новичка» в колонию — можно будет ему не поверить, но тогда предметом спора будет, почему про Волкова ему поверили, а про Навального нет. Переписки? А если он и тут покажет переписки? Мы же не знаем, сколько у него еще скриншотов и где он их берет.

Вторая фигура, чье поведение будет иметь значение — арестованный в Польше Анатолий Блинов, которого ФБК называет непосредственным организатором нападений на Волкова и других. Блинову, наверное, незачем сдавать Невзлина (и по тем нападениям — мы еще дождемся, когда Блинов скажет, что сам их организовал, а Невзлин был не в курсе; у таких людей, как правило, в рабочие обязанности входит и сидение в тюрьме за других), но если вдруг — это ведь будет разумный ход. Обвинив Невзлина в организации убийства Навального, Блинов может как-то обезопасить себя или, например, обеспечить себе сделку с польским следствием — не такая уж это и фантастика.

Но и в том, и в другом (и в третьем — например, если The Insider опубликует еще что-нибудь сенсационное) случае решающее слово будет за наследниками Навального — функционерами ФБК, а также вдовой. Если речь о причастности Невзлина к убийству политика зайдет всерьез, за неимением прямых доказательств веса ФБК и Юлии Навальной хватит, чтобы либо сказать «Да, это он, Путин не виноват», либо наоборот — «да ну, ерунда», и дальше обвинять Путина (российская пропаганда наоборот, наверняка с удовольствием ухватится за версию с Невзлиным, но, как и в случае с нападением на Волкова, в котором Невзлина сначала обвинила RT, если Невзлина в отравлении Навального будут обвинять пропутинские круги, этого никто не заметит и никто не поверит). Политически разумным по-прежнему выглядит вариант с Путиным, но в угаре противостояния с Леонидом Невзлиным (и Михаилом Ходорковским) можно совершать самые невероятные ходы. В конце концов, Путин и без отравления Навального останется всемирного значения преступником, заслуживающим любого наказания, а смерть Навального — мученическая и героическая вне зависимости от того, кто именно распорядился его убить (в тюрьме, в которую его бесспорно посадил Путин). Просто на всякий случай нужно быть готовыми к тому, что завтра путиноцентричная картина мира еще раз пошатнется, а точек опоры в наше время и так почти не осталось.

2 октября 2024

Советский промышленный город, за который бьются месяцами, гибнут тысячами, сравнивают его со Сталинградом или Верденом, объясняют его стратегическое значение и, в зависимости от стороны, радуются или скорбят, когда над обугленными пятиэтажками после бесконечных боев поднимается российский (чаще советский, «знамя победы», дань государственному фетишизму путинских времен) флаг. Первым был Мариуполь, потом, кажется, Северодонецк, а уже Бахмут, наверное, потерялся бы в остальных новостях, если бы не истерики Пригожина. Теперь Угледар; это ему теперь конкурировать за внимание вовлеченной аудитории с израильскими новостями, расследованием Максима Каца, государственной борьбой с абортами и о чем там еще пишут в эти дни. Шансов у Угледара мало, безликое название не запомнится. Дальше, наверное, будет Покровск или Торецк, о которые тоже никто не споткнется, пролистывая завтрашние новости. Война окончательно слилась с фоном, в каком-то смысле даже закончилась, если иметь в виду, что настоящая война подразумевает абсолютную вовлеченность, неотрывное взволнованное слежение, полную привязку к жизни хоть в тылу, хоть в эмиграции.

Признайтесь уже — вам нет никакого дела до войны. Она идет, она ежедневно уносит жизни, но она не скажет о себе ничего нового, про нее все понятно и все известно, и не может, наверное, быть уже ни побед, ни поражений, ни военных преступлений, ни потерь, которые всерьез могли бы заставить отвлечься от чего-то более животрепещущего, чтобы склониться над картой фронта у Угледара. В каком-то смысле и равнодушие можно интерпретировать как форму антивоенного протеста, но даже и этот эпитет, — антивоенный, — давно утратил смысл, разбившись о неоднозначность толкования, потому что одни говорят, что быть за мир значит требовать немедленного прекращения огня, а другие считают миром только полное изгнание российских войск с общепризнанной украинской территории, попадая в такую, что ли, петлю — считая, что нужно воевать дальше, ты как будто соглашаешься с тем, что нужно ждать, пока Путин возьмет еще сколько-то важных для Украины городов, и прекращать огонь придется в менее выгодных для Украины условиях — ну и какой в этом смысл?

И в этом, видимо, и секрет, смысл — последнее, что стоит искать в происходящем. Ценностная составляющая, как будто бесспорная в первый военный год, проиграла общевоенному аду, политическим интригам (сожрали Залужного, убили Пригожина — ну да, разный уровень гуманности, но так-то одна и та же история), международной конъюнктуре. Так, наверное, происходит с любой затяжной войной, и в дураках сейчас прежде всего те, кто верил в уникальность именно этой, в битву добра и зла, в решающее противостояние, которое должно разрешиться, открыв перспективы чему-то совсем новому и долгожданному. Такое описание, очевидно, уравнивает стороны, что действительно недопустимо, о разнице между агрессором и жертвой никто не забывает, но все же давайте уравняем их, и пусть недопустимость этого сама по себе будет антивоенным аргументом — если в проигрыше и агрессор, и жертва, то разве это не говорит о том, что заканчивать войну нужно было еще вчера?

Призывы к миру, впрочем, лишены смысла так же, как и сама война. К кому обращаться — к Путину? О да, он услышит и поймет. Лев Шлосберг придумал «партию чужой крови», основываясь на том, что уж с болельщиками-то можно вступить в диалог, но не преуспел — в итоге у него теперь обыски и уголовное дело, и те, кого он обвинял в желании воевать чужими руками, наверное, тихо злорадствуют по его поводу или, что даже вероятнее, просто забыли о нем, поставив напротив имени галочку — мол, подыгрывает Путину, призывает Украину сдаться. Но даже если призывает — она ведь не услышит, и это вполне очевидно, а раз так, может быть, и призыв, обращенный в никуда, не настолько криминален?

Российское общество с довоенных еще времен находится в том положении, когда любые политические решения принимаются без его участия и, как правило, вопреки его интересам. В