Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

какой-то момент стало модно говорить о выученной беспомощности, якобы благодаря которой власть ведет себя, не оглядываясь на людей. Преодолевали беспомощность в мирное время — митинги, выборы, что там еще было, — преодолеть не получилось и не могло получиться, ну и наверное, стоит осторожно уточнить — если факт беспомощности подтверждается многими годами опыта, то, наверное, это беспомощность не выученная, а обыкновенная, основанная на объективном соотношении общественных сил? И значит, любое «что делать» ведет в тупик (в котором тебя давно ждут обустроившие его для себя оппозиционные лидеры, медиа и прочие заинтересованные стороны). Только ждать, чем кончится. Только уклоняться от того, чтобы и тебя куда-нибудь затянуло. Но, ожидая и уклоняясь — не забывать о том, что каждая минута, проживаемая сейчас, сочится кровью, и любая новость, даже какая-нибудь хорошая, все равно будет частью контекста, условно — в московском зоопарке панда Катюша, а где-то там бомбой ноги выдрало у Петрова поручика. Невозможность ощущать трагедию так же остро, как весной 2022 года, не делает трагедию меньше, смерть три года назад и смерть сейчас друг от друга не отличаются, смерть так и будет смертью, и смертей по-прежнему на целую войну больше, чем могло бы быть. И просто помнить об этом, думать об этом, даже когда кажется, что есть что-то более важное и увлекательное, то есть сохранять адекватность и не принимать войну как должное — это ведь уже сопротивление, и может быть, именно его, а не чего-то другого сейчас и не хватает.

4 октября 2024

Попробуйте рассказать эту историю себе же лет хотя бы пять назад. Глава «Лиги безопасного интернета» Екатерина Мизулина выступала перед молодежью в Челябинске, речь шла о борьбе с пропагандой чайлдфри, и местная журналистка спросила Мизулину, есть ли у нее дети, та отказалась отвечать — «я личную жизнь не обсуждаю», — а потом обратилась к силовикам с просьбой пробить журналистку по базе. К журналистке подошли двое в штатском, сфотографировали ее паспорт и задали несколько вопросов, в том числе о ее знакомом оппозиционере, которого они подчеркнуто называли по имени-отчеству.

Итак, пересказываем себе довоенному, поясняя на ходу, что изменилось за несколько лет. «Лига безопасного интернета» — одна из множества бессмысленных как бы консервативных общественных организаций, непонятно для чего придуманных и лезущих в каждый информационный повод, но пресса от них отмахивается, — «а, пиарятся», — и старается лишний раз не помогать им в саморекламе. То есть так было раньше, а теперь — ну да, крайне влиятельная структура, такая первая ступень Роскомнадзора, если тобой заинтересовались такие общественники, дальше будет блокировка интернет-ресурсов, а там и до уголовного дела с посадкой рукой подать, ну и решай, либо уезжать от греха, либо искать контакта с Мизулиной, договариваться, извиняться на камеру.

Мизулина — привычная политическая фамилия, еще с девяностых, яблочница с грустным лицом, потом — один из символов постболотного похолодания, тогда уже в «Справедливой России» (это за нее голосовали в 2011-м — «за любую другую», «против жуликов и воров»), загадочное превращение в радикальную охранительницу, самые жесткие репрессивные и запретительные законопроекты — ее; самая, тогда еще даже экзотическая консервативная риторика — тоже от нее, лицо уже не грустное, скорее унылое, и ты смотришь на него и думаешь — ну хорошо, сейчас они как будто на коне, но это же вопреки любой исторической логике; кто тянет в прошлое, того самого туда и унесет, не нас. В конце концов, даже поколенчески — ну сколько ей еще там заседать, ну до пенсии, а пенсия скоро, и поколения сменятся, а молодежь совсем другая. И про Мизулину тогда ходили слухи, что у нее, у патентованной гомофобки сын гей где-то в Европе, и этот сын гей в Европе — ну не персонально, а как символ, — как раз и внушает надежду. Сменится поколение, сменится и атмосфера, не будет больше ни запретов, ни репрессий, все будет хорошо.

И вот поколение сменяется, старшая Мизулина уже где-то глубоко на пенсии, ее и не слышно совсем, но вместо сына-гея появляется дочка, которой, видимо, забыли рассказать о неотвратимости прогресса и о логике смены поколений, и вместо молодого-прогрессивного-свободного перед нами — упрощенная копия старшей охранительницы, злобная сорокалетняя тетка, которая тоже вся — про запреты и про репрессии, а если ищете прогресса и молодежных мод, то посмотрите в зал. Старшая Мизулина не ездила с гастролями по студенческим аудиториям большой страны, ей это в голову не приходило, а эта ездит, и собирает залы, успех, ажиотаж — расскажите, расскажите себе довоенному, что наступит время, когда залы будут собирать не рэперы и не стендаперы, не звезды реалити-шоу, а черт знает кто, чья социальная функция — запрещать и угрожать. Как это вообще объяснить, как описать?

И — что она запрещает. Во времена старшей Мизулиной государство робко подступалось к «ЛГБТ-пропаганде», и было непонятно, как это вообще будет, что будет — они радугу, что ли, запретят, или фильм «Горбатая гора»? Теперь — уже которая по счету серия, и самый въедливый и душный летописец собьется со счета, перечисляя, кого именно они уже запретили — сейчас на повестке уже вообще какие-то квадроберы, а из уже побежденных, законодательно подавленных — чайлдфри; давно знакомое слово, это еще в ЖЖ тогдашние эльфийские принцессы любили в каком-нибудь споре, необязательно о детях, о чем угодно, томно ввернуть — а я, например, чайлдфри, и сразу понятно — имеешь дело с богатым внутренним миром, будь осторожен. Теперь, как говорится, в другом месте будешь объяснять про свое чайлдфри, и оратор из Москвы, разъясняющий в регионах опасность деструктивного экстремистского движения — это что-то из давних советских времен, даже не лекторы общества «Знание», а какие-то двадцатипятитысячники, экстремисты из центра, которые вздыбят сейчас своим трактором дремлющую Русь, что-то такое. На повестке дня два вопроса — сначала я вам, дорогие челябинцы, расскажу, что есть на свете такое чайлдфри, а потом объясню, почему его надо запрещать.

И региональный журналист перед столичным гостем, язвительный и подобострастный одновременно, хорошо на самом деле чувствующий предел допустимого острого вопроса. Поймать гостя на слове, на противоречии — отлично же, что-то из классического рассказа «Срезал». Но в наше время оппонента срежет тот, кого слушаются силовики, и даже нет, силовики — это второй ход, а первый — неписаные, но всем понятные правила. Не говорить о личной жизни — когда-то ведь можно было о ней, о любовницах, о внебрачных детях,