Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

знать, что делать с Кадыровым») выглядят слишком наивно — почему-то все исходили из того, что проблемы наступят завтра или послезавтра, а кадыровщина останется на сегодняшнем уровне. Фантастическое, заведомо невозможное сочетание динамики и статики. Теперь понятно, что оба процесса динамические, и к тому времени, когда так или иначе встанет вопрос о перепридумывании отношений Москвы и Грозного, сторонами диалога или конфликта окажутся совсем не тот Грозный и совсем не та Москва, которые мы знаем теперь, а самый очевидный ответ насчет того, смогут ли они нормально сосуществовать после Путина, на самом деле звучит максимально пугающе — вообще-то да, конечно, смогут, если за оставшееся время Москва пройдет достаточную дистанцию по пути чеченизации, и уровень свирепости с обеих сторон станет одним и тем же — грубо говоря, если к концу путинской эпохи в Москве тоже начнут системно убивать геев, объявлять кровную месть, пытать заложников и обвешивать наследников наградами за избиения в тюрьме — в этом случае единству страны ничто не будет угрожать, и никаких конфликтов между Чечней и Россией не будет.

16 октября 2024

Это ведь даже сенсацией не было — кто вообще заметил 2 октября, что Путин подписал закон о поправках к УПК и закону о военной службе? Об этих поправках больше, хотя тоже не сказать чтобы много, писали в сентябре, когда их в первом чтении приняла Госдума, и даже если фамилии авторов законопроекта выглядели впечатляюще (что вносят Крашенинников и Клишас, то обязательно будет принято, их голосом с Госдумой говорит администрация президента), сама, наверное, фантастичность этой идеи не позволяла отнестись к ней всерьез; в конце концов, новости формата «в Госдуме предложили» давно воспринимаются как заведомый мусор. И еще скорость: первое чтение было 18 сентября, а первый известный случай правоприменения — меньше чем через месяц, 15 октября.

Хорошая, между прочим, иллюстрация к зависимости общественного мнения от медиа, тем более что здесь пропаганда и антипропаганда сработали почти слаженно, и кстати — если бы, допустим, Соловьев посвятил несколько своих программ тому, как здорово, что такой закон наконец принят, может быть, эмигрантская пресса тоже среагировала бы, отталкиваясь как раз от Соловьева — смотрите, мол, за что он агитирует. А он не агитировал, он молчал, и этого как будто оказалось достаточно, чтобы и в антипутинском мире никто не возмущался, и неполный месяц между внесением проекта и новой жизнью прошел в полной тишине, которая вообще-то стоит, чтобы ее нарушить каким-нибудь набатом, если бы кто-нибудь на него еще был способен.

Итак, о чем речь. Новый закон радикально расширяет допустимость приостановки уголовного дела, добавляя к уже существующим основаниям (до сих пор было — если обвиняемый смертельно болен, или скрылся неизвестно куда, или живет за границей) контракт с вооруженными силами в период мобилизации или военного положения. Для решения суда об освобождении от уголовного преследования, согласно принятым поправкам, достаточно ходатайства от командира части или начальника призывного учреждения. Закон уже начал работать — в Чите ветерана «Вагнера» со знаковой фамилией Патрушев (он уже сидел за изнасилование и убийство, и из четырнадцати присужденных лет отсидел девять, завербовашись из колонии на войну) отпустили из СИЗО на фронт, приостановив уголовное дело по покушению на убийство и разбою, возбужденное после того, как Патрушев попытался угнать автомобиль, напав на его владелицу и нанеся ей шесть ударов ножом (женщина выжила).

С учетом пригожинского (и не только — потом же придумали «Шторм Z») опыта даже как будто логично, в самом деле — если колонии успешно разгрузили, то почему бы не разгрузить таким же способом и СИЗО, которые, как известно, хронически переполнены. Но понятна и разница. Отправка на фронт осужденного из колонии — хоть и с натяжкой, но все же ближе к продолжению наказания, сокращение срока компенсируется вероятностью погибнуть, настолько высокой, что это можно воспринимать даже как форму смертной казни, кто-то, конечно, и домой вернется, но на каждого вернувшегося придется сотня погибших, ну и почему бы возвращение одного из сотен не воспринимать как обычное помилование, тем более что с помилованиями в путинской России и так сверх меры сложно. Ну и вообще, человек осужден и наказан вручением его судьбы в руки государства, а уж как оно его судьбой распоряжается — да можно и сказать, что его дело, отношения государства с обществом располагают к тому, чтобы не делать вид, что по ту сторону приговора кого-то всерьез заботят права человека и бесценность его жизни.

У разгрузки следственных тюрем философия другая, и здесь важнейшее отличие — война начинается не по ту сторону приговора, а по эту, то есть на войну отправляют не преступника, а обвиняемого, предлагая или даже заставляя его пожертвовать своим правом на состязательный суд и возможную доказанную невиновность. Напрашивается допущение, что контракт с минобороны для обвиняемого сам по себе подразумевает признание вины, и отсутствие приговора в такой конструкции будет мало кого всерьез интересующей формальностью — дело раскрыто, а преступник приговорен к войне, все в порядке. Но даже с такой точки зрения ситуация оказывается заведомо антиправовой — давно ли признание стало царицей доказательств (и знаете ли вы, что даже сталинский прокурор Вышинский, с которым эта фраза у всех ассоциируется, приводил ее в своих работах лишь как пример недопустимого буржуазного подхода)? Есть множество вариантов, при которых и невиновный будет готов признать вину. Заплатили за самооговор, принудили к нему силой, взял на себя вину за групповое преступление, невыносимость условий в СИЗО, да даже простая человеческая депрессия, что угодно. Когда на войну уходит осужденный, можно возмущаться, что виновный в преступлении избежал тюремного наказания. Когда возможность контракта вмешивается в сюжет на стадии следствия, вполне может быть, что преступник избежал наказания в принципе — не потому, что ушел на войну, а потому, что тот, которого посадили в СИЗО и потом отправили на фронт, оказывается наказан за него.

Дополнительным актом изнасилования права выглядит и фактическое наделение функциями судьи командира части или военкома, и дело даже не в том, что командир и военком не обладают достаточной квалификацией, это-то, допустим, у нас уже никого не волнует. Но само делегирование ключевых полномочий непонятно куда, за колючую проволоку и железные двери частей, в абсолютную закрытость и непрозрачность — это уже не легализованная смертная казнь, а легализованная коррупция, причем размытость формулировок (в законе же не написано, например, что за контрактом можно обращаться только в военкомат по месту совершения преступления) легализует и