Дом с секретом и его притяжение. Часть 1 - Ольга Станиславовна Назарова

остаются, то передние, а то внешность уже людская, а шкура – лягушачья, то наоборот! Прямо головоломка какая-то! – констатировал Соколовский. – Надо же, как интересно работают ломанные проклятья вкупе с углами норушных домов!

– А почему, кстати, оно ломанное? – степенно поддерживала светскую беседу норушь.

– Насколько я понимаю, это из-за того, что невеста, выбранная самим Германом, была им доведена до отказа от помолвки и возжелала его прибить, – рассудительно ответствовал Сокол, и тоже не торопясь.

– Хм… ну, так ему и надо! – подытожила Шушана.

– Однозначно! – Соколовский всегда считал, что это приятно – когда у собеседников наблюдается такое чудесное единодушие. – Да, кстати, я хотел уточнить, а почему на нём из одежды только исподнее?

– В чём из ванной выплыл, в том и бегает! – пояснила норушь.

– Понятно. А можно ему его шмотки вернуть? Пусть оденется – мне с ним пообщаться надо, а смотреть на такую пакость, да ещё почти в натуральном виде… – Соколовский брезгливо сморщился. – Не хочется. Мне его и так прибить охота, а в таком виде – боюсь не сдержаться – очень уж мерзкий.

– Опять же за шиворот не потрясти, – понимающе кивнула Шушана, пряча смех в густых усах. – Руки ж пачкать надо.

– Точно!

Через пару секунд Геннадий, который пытался отдышаться после очередного прилёта в угол, выяснил, что табурета в помещении уже нет, зато…

– Мой чемодан! Мои вещи! – он ринулся к груде одежды и начал поспешно одеваться, шипя от ярости. – Швайн! Всё швайн! Я им покажу!

– И кто же тут свиньи, а Герман? – знакомый голос раздался как раз в тот момент, когда Генчик, закончив с одеждой, завязывал шнурки на дорогущих кроссовках, которые купил с прошлой премии.

Геннадий резко подскочил и обернулся – в комнате по-прежнему не было дверей, зато в ней был Соколовский, небрежно прислонившийся спиной к стене.

– Филипп, что происходит? Где моя комната? Почему я тут? Я весь избит… как это по-русски… табуретком! Это возмутительно! – в запале затараторил Геннадий.

– И не говори… возмутительно – это даже не то слово! – поддержал его Соколовский, а потом улыбнулся такой ледяной улыбкой, что Геннадий осёкся и почему-то попятился.

– Что, Герман? Ты вспомнил, как решил заполучить мою сотрудницу в жёны? И не потому, что любишь её и жить без неё не можешь, а потому, что она довольно состоятельна и может обеспечить тебе комфорт и лечение, если потребуется? Ты вспомнил, что ради этого решил наврать человеку, которому она действительно нравится? Вспомнил, что решил сгубить их отношения просто для собственного удобства? А потом счёл нужным его просто уничтожить, наврав про него Крамешу?

– Что? Так это ворон на меня гадости наговорил? – Геннадий был уверен, что у него всё получится – ну должно же было ему повезти хоть сейчас!

Он же всё так хорошо и надёжно придумал, так рассчитал! А теперь получается, что всё напрасно? Что Соколовскому известно о его словах? Но это же просто слова… Он сам-то никому и не вредил! А уж что там придумали остальные – он за это не в ответе!

– То есть, по-твоему, это Крамеш врал? – усмехнулся Сокол, правда, от этой насмешки у Генчика как-то горло перехватило, но он упорно продолжал «бить лапами» в надежде выскользнуть из этой ситуации целым и невредимым.

– Йа-йа! Это он! Он врал, он – швайн!

– И в чём же он соврал? – c любопытством уточнил Филипп.

– Во всём! Я ничего такого не говорил! Да мне этот Иван вообще не интересен! И про квартиры я вовсе ничего не знаю, и… вообще, я сразу понял, что Крамеш тебя постоянно обманывает. Но мы можем вывести его на чистую воду. Я помогу… Я выполню эту арбайтен для тебя, – заторопился Генчик.

Тут Геннадию пришлось прерваться, потому что Соколовский, по-прежнему улыбаясь, шагнул к нему, поправил воротник рубахи, а потом, крепко взяв Генчика за шиворот, легко оторвал его от пола.

– А вот сейчас мы всё и выясним, – пояснил Соколовский, примерившись и швырнув принца в угол так, чтобы он повторил затейливые преобразования, открытые норушным табуретом. Через несколько секунд, когда после всевозможных трансформаций на полу всё-таки образовалась лягушка, Соколовский принял птичье обличье, подхватил земноводное когтями и вылетел в образовавшееся и распахнувшееся перед ним окно.

Стремительный взлёт, во время которого Геннадий орал благим матом и дёргал левой лапой, закончился тем, что острейшие соколиные когти разжались и лягух, растопырив конечности, начал стремительно падать вниз.

– Ниииихт! – орал Генчик. – Сооокооол, спасииии!

Ладная и красивая хищная птица, не особо утруждаясь, описывала круги рядом.

– И что? Ты вспомнил, как дело было? Или это Крамеш тебя оболгал? – спросил его Сокол.

Геннадий, с трудом расслышав этот вопрос через свист ветра, воспрял, решив, что это просто такая проверка, и заорал что есть мочи:

– Я нихт врал! Это всё он!

Земля всё приближалась, огромному городу было наплевать на падающего с неба лягуха, а тот, как-то быстро сообразив, что упадёт-то он уже скоро, а спасения всё не видно и не видно, завопил во всё горло:

– Дааааа! Я совраааал! Это я всё соврааал!

Крыши домов были уже совсем близко, Генчик замахал лапами, силясь хоть ещё немного, хоть чуть-чуть пожить, удержаться пусть даже за воздух, и тут его поперёк туловища резко схватила жёсткая лапа и рванула вверх.

– Спас… – сообразил Геннадий. – Спас! А это значит, всё будет отлично. Ну и соврал я, подумаешь? Ничего же не случилось!

Всё-таки крепко в нём засела сказка про лягушку, которая взбивала лапами сливки, пока не получилось масло. Он «взбивал масло» упорно и трудолюбиво, только вот получалось всё что-то не то…

Стремительный вираж, заложенный Соколовским при влёте в окно, Генчик пропустил – глаза закрыл, пытаясь избавиться от пережитого ужаса, а открыл их, когда ощутил бросок и жёсткое столкновение со стеной.

Он сидел на полу, нелепо поджав под себя правую ногу, и хлопал глазами, уставившись на Соколовского.

– Слушай внимательно, повторять я тебе не буду, ещё раз выпытывать правду, вылетая с тобой в небо – тоже не стану.

– Слушаю, я слушаю, Филипп, – зачастил Генчик, решив, что сейчас этого чокнутого лучше не злить – и так какой-то очень нервный!

– Ты хотел погубить человека –