Лиходеева 2. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

за спиной сдавленный визг. Я резко обернулась. В дверях кладовки стояла Степанида. В руках она держала поднос. Её глаза были расширены от запредельного ужаса, поднос с грохотом упал на пол. — Так вот кто Катерину… — прошептала она, отступая в темноту кухни. — Ты… видать, ты и есть само зло, Анна Львовна! Вурдалак! Оборотень!

Она набрала в грудь воздуха, чтобы закричать на весь дом, и этот крик стал бы моим смертным приговором. Я кинулась на неё, сбивая с ног, пачкая её чистый фартук кровью. Мы покатились по полу. Я успела прижать ладонь к её рту, подавляя визг, когда в кладовку вбежала Настасья. Она увидела меня — с окровавленным лицом и безумными глазами, увидела бьющуюся под моим телом экономку. Я замерла, ожидая, что сейчас и вторая женщина поднимет крик, и тогда мне останется только одно — бежать.

Но Настасья лишь плотно закрыла дверь и задвинула засов.

— Помоги мне с ней, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня. Настасья подошла молча. Она схватила Степаниду за ноги, помогая мне утихомирить брыкающуюся женщину. Связывая её веревками для дичи, Настасья все так же молчала. В рот Степаниде я запихнула чистую тряпку — кляп, затянув его потуже. Мы усадили её в углу пустого хранилища.

Стеша смотрела на нас глазами, полными слез и ненависти.

— Какого черта ты, дура, поперлась сюда? — вытерла я рот рукавом, чувствуя, как возвращается способность соображать. — Да не вурдалак я, дура ты старая. Малокровие у меня страшное, железа в организме недостаёт, доктор прописал… экстремальное лечение!

Настасья, стоявшая рядом, вдруг горько и страшно ощерилась.

— Она сейчас думает, Анна, что у тебя в организме только осинового кола недостаёт, так что не распинайся, не поверит она. Слишком много крови для «лечения». — Настасья повернулась к экономке, и та вжалась в стену.

Мать пропавшей Катерины сейчас выглядела опаснее любого беса.

— Давай ключи от кладовок, Анна. Я тебя сейчас оботру, а то до зеркала пока дойдешь, народ перепугаешь. И иди к гостю. Я тут за старшую побуду. Тулуп на нее накину, а то околеет. Скажи прислуге, что Стеша приболела, а я распоряжаюсь. Пусть посидит тут, подумает. А после приема решим, что с ней делать. — Настя макала угол передника в крынку со сливками и вытирала мое лицо и шею от крови. Благо, на черном платье не было видно пятен. Если, конечно, не присмотреться.

— Спасибо, Настасья, — я посмотрела на неё с искренней благодарностью.

— Ты мне только девочку мою верни, — холодно отозвалась она, поправляя сбившийся платок. — А остальное — ерунда. Хоть сырое мясо ешь, хоть саму смерть за хвост держи, мне плевать. Только Катю верни.

Я вышла из кладовки. Узда больше не грызла меня — сытая, она довольно затихла. Теперь мне предстояло выйти к обер-прокурору и сделать вид, что я всё еще та самая Анна Львовна, одна из его Стражниц, воюющая с нечистью, и благонравная хозяйка поместья, а не чудовище, живущее с демоном, и только что обедавшее в чулане сырым мясом.

Глава 42

Громкий стук дверного молотка в разгар предпраздничной суеты прозвучал как погребальный звон. Я застыла в коридоре, сжимая в руке список того, что надо было докупить, когда парадная дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура, которую я меньше всего ожидала увидеть.

Обер-прокурор собственной персоной. В мундире, застегнутом на все пуговицы, с лицом, напоминающим посмертную маску из гипса. Его глаза, проницательные и холодные, мгновенно оценили суету в прихожей: нанятых лакеев в новых ливреях, расставленные кадки с померанцевыми деревьями и запах восковой мастики.

— Анна Львовна, — его голос был сухим, как треск старого пергамента. — Ротмистр упомянул, что вы затеяли прием. Признаться, я был… обескуражен. В такое время? Когда в городе пропадают люди, а у вас под боком творятся дела, требующие тишины и смирения?

Внутри меня всё похолодело. Мозг лихорадочно заработал, просчитывая варианты. Четверо его ищеек сейчас сидят в моем кабинете, пуская слюни на стену под действием морока. Если он решит зайти туда прямо сейчас — мне конец. Узда отозвалась резкой болью, словно в бедро вбили гвоздь.

— Ваше Превосходительство, — я заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Новости распространяются быстро. Ротмистр… он всегда был склонен к преувеличениям. Это не совсем прием, скорее вынужденная необходимость. И… это ведь он сам мне приказал! Пожалуйста, проходите в гостиную. Там почти накрыт стол, тепло… Я лишь распоряжусь насчет вин и вернусь к вам через пару минут, чтобы всё объяснить. Мой дом сегодня — ваш дом.

Он кивнул, не сводя с меня подозрительного взгляда, и медленно проследовал за лакеем. Как только его спина исчезла за дверями гостиной, я, подхватив юбки, бросилась наверх. Варвара сидела на полу, не шевелясь. Её отец дышал так редко и натужно, что каждый выдох казался последним.

— Варя, прости, — прошептала я, врываясь в комнату. — Мне придется их выпустить. Обер-прокурор здесь. Я не могу больше держать морок, он поймет.

Девочка не ответила. Она даже не повернула головы. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в простыню рядом с рукой доктора. Я видела, что она уходит в себя, закрывается от мира, который забирает у неё всё.

— Лука! — я закрыла глаза, посылая ментальный крик в пустоту. — Вернись! Брось всё! Алексей должен быть дома, мне не выстоять одной! Обер-прокурор в гостиной, соглядатаи в кабинете, я на грани!

Тишина в ответ была такой долгой, что я почти отчаялась. И вдруг — далекий, вибрирующий отголосок, от которого по спине поползли мурашки. «Анна… я нашел нечто важное. Очень важное. О ней… об Урале… Скоро буду. Держись, родная. Еще немного».

У меня не было этого «немного». Я вбежала в кабинет. Четверо мужчин сидели в тех же позах. Один всё так же сосредоточенно изучал узор на обоях.

— За мной! Живо! — приказала я, ударяя волей по их затуманенному сознанию. Они встали синхронно, как марионетки. Я провела их по коридору, как стайку дрессированных крыс в спальню к доктору и Варваре.

— Охраняйте здесь. Глаз не смыкать. Обер-прокурор прибыл скорее всего, чтобы вас проверить, вы — его глаза и уши. Поняли?

Они кивнули, их взгляды начали обретать осмысленность, муть спадала. Как только я разорвала связь, меня качнуло. Морок выпивал меня досуха, но облегчение от того, что больше