Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

маленькими и большими листками, начатыми 3-го мая. (Канун моей годовщины), наконец же ты меня вспомнила 4 мая. Эти листки маленькие, с зеленой, отрадной каемкой. Я очень люблю этот цвет надежды. Таня знает, чем потешить юношу. Он просто с ума сходит, только, пожалуйста, милая, ненаглядная Таня, никому об этом не говори, потому что, пожалуй, над нами будут смеяться».

«Если ты решилась побывать за Урал, я благословляю всеми способностями души моей твое благое намерение – но прежде обдумай хорошенько и тогда уже пускайся в путь. Свидание с тобою будет для меня минутой жизни. Из близких никто нам не помешает… Таня непременно будет с тобой – иначе и быть не может, как ни разделываются с нею».

Так началась новая полоса жизни Фонвизиной, связанная с Иваном Ивановичем Пущиным. Обманув бдительность начальства, она предпринимает новое путешествие в Сибирь. В «Исповеди» Наталья Дмитриевна подробно рассказывает историю и своего путешествия, и второго замужества: «…В это время у меня ни денег, ни виду для проживания беспрепятственного не было, потому что надзор полиции не был снят с меня, чем я нисколько не тяготилась – только всегда надо было спрашиваться выехать…

…Один из наших товарищей правил вид для своей жены у нового предводителя дворянства, вспомнил обо мне и стал у него просить и для меня, сказав, что я уже вдова, следовательно, имею еще больше права на дворянский вид, чем его жена, подлежащая еще некоторым ограничениям. Новый неопытный предводитель не сделал никакого возражения, но выдал мне вид с правом въезда в столицы и проживания во всех пределах Российской империи, без всякого ограничения. Другое, тоже странное обстоятельство, что явился ко мне государственный крестьянин, которому я продала рощу – и должна была получить деньги в октябре, с предложением отдать мне эти деньги недели через три… Я просто поражена была удивлением…

Итак, я, никому не говоря о моем намерении, говорила явно о поездке в Нижний на весну, где у меня были дела, и о том, что оттуда я, может быть, проеду в Пензу, к сестре моей двоюродной. Я знала, что в этот год готовится коронация, то не до меня будет. С первым летним путем я явно поехала в Нижний, а там, имея вид, я могла ехать долго, куда хотела. На пароходе плыла до Казани и оттуда объявила сопровождавшим меня кучеру опытному и мальчику, что мы поедем в Сибирь. Немалое было их удивление. Мы направились к Сибири, я хотела прямо в Тобольск, но разлитие вод меня задержало, и я должна была повернуть в Ялуторовск, где жили Пущин и другие друзья и товарищи, трое из них семейных. Пущин занимал большой дом и был так общителен, так радушен, что не только друзья или товарищи, но даже сколько-нибудь знакомые проездами у него останавливались. Не было нуждающегося, которому бы он по силам не помогал – не было притесняемого или обиженного, которого бы не защищал словом и делом – даже выпрашивал многих из ссылки и Бог, видимо, благословлял его хлопоты – никому не было у него отказу – вдовы и сироты, духовные и мирские, чиновники, граждане, военные шли к нему, как к отцу родному – хлопотать обо всех было как бы призванием и пищею для доброй его души – и этим он нисколько не чванился, а говорил, что так уже Бог его создал Маремьяной старицей – даже хлопоты свои называл в шутку Маремьянством и выдумал глагол „маремьянствовать“. Весь тамошний край или лучше сказать вся Сибирь его знала от самых важных начальников до народа, все любили и уважали за прямой и веселый нрав, за благую его деятельность, за полезные советы. Он как-то всегда умел довести начальников исполнять его просьбы за других, полиции жандармы были ему преданы, даже шпионы оставляли его. Он был душою всей нашей Ватаги Государственных преступников, как нас там чтили, и покровительствовал всем заметным (?) сосланным – и уж конечно всем своим товарищам-соузникам и однокашникам, как их называли, был самый верный товарищ, а некоторым особенно горячий друг и брат. […] Прибыли мы в Ялуторовск в 11 часов вечера – видя в комнате огонь, постучалась. Спросив еще громогласно, кого Бог дал, и увидев меня, он испугался, подумал что я по какому-нибудь случаю бежала помимо правительства из Москвы или чего доброго сослана. Я его успокоила, что все в порядке, и я после болезни для исполнения обета приехала – почти всю ночь мы проболтали, я много плакала, вспоминая, как была здесь с покойным мужем и у него же останавливалась. […] На другой день то же удивление и радость у прочих друзей… У хозяина моего (Пущина) все навертывались слезы, глядя на меня, и он с трудом подавлял их. – На третий день моего у них пребывания он получил от родных из Петербурга письмо, извещающее, что всем нашим готовится при коронации всепрощение с возвращением прежних прав дворянства. Иные верили, другие нет – хозяин расцвел, все удивлялись, что он так радуется предполагаемому возвращению. – Когда мы остались одни вечером, он мне говорит: – Ну теперь я уверен, что Бог нам помогает – я усердно молился, чтобы внушил мне средство вас успокоить, защитить вас от всякого рода нападений. Но надо, чтобы вы согласились на это. […] Я все-таки не понимала, о чем он говорит. Он так знаменательно поглядел на меня: – Согласитесь выйти за меня замуж, тогда Бог даст мне право защитить вас от вас самих… Я испугалась и смутилась… Поверьте, я все это гораздо прежде и давно обдумал, но не говорил и не намекал вам потому, что по обстоятельствам не видел возможности к исполнению (…) Но мне как-то показалось мудрено и страшно, и даже неловко – я напомнила: – а люди-то что скажут? ведь нам обоим около ста лет. – Он улыбнулся: – Не нам с вами говорить о летах… (разумея, что у него дети). Мы оба молодого свойства, а людей кого же мы обидим, если сочетаемся? Мы свободны и одиноки – у вас куча дел не по силам. Очень натурально, что вам нужно помощника. Скорее на меня падет упрек, что я женился, рассчитывая на ваше состояние. А я признаюсь, что такой упрек был бы для меня очень тяжел, я об этом много думал, но потом понял средство устранить от себя не только самое дело, но и подозрение…

Потом, помолчав, сказал: спроситесь Бога, когда поедете говеть в Абалаки (т. е. в Абалацкий монастырь под Тобольском). Я спросила: как же