Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…»

Эти метания сродни женским. В комфорте и покое они начинают скучать и искать ярких эмоций. Недаром говорят, что женщина из всего может сделать прическу, салатик и скандал. Нас в данном случае больше интересует третье. Но боевой генерал, прошедший каторгу, мыслитель по призванию и обстоятельствам, плохо походил на партнера в этом нужном для женщины деле.

И Фонвизина, не находя здесь отклика, чувствуя второе дыхание своей сорокапятилетней бабоягодковости, понемногу начинала разворачиваться ко внешним раздражителям. Как писал ее кумир, от которого она взяла себе нарицательное «Татьяна» – «воскресли вновь… и жизнь, и слезы, и любовь…». Ближе к году 1850-му в возрасте сорока, как отмечали свидетели, пяти лет она отказалась от внешнего благочестия, увлеклась танцами и стала «притчей во языцах, благодаря своему поведению, несогласному с жизнью в духе».

Одновременно ее настигают и иные сильные эмоции. На этот раз проистекающие из печальных новостей – и все это накладывается одно на другое. В 1850 году, когда в тобольский острог привезли сосланных петрашевцев, пишет Кардаш-Лакшина, Фонвизины узнали страшную новость: их старший сын Дмитрий, студент Московского университета, также принадлежал к этому кружку. Наталья Дмитриевна виделась в остроге с Петрашевским, Достоевским и Дуровым, много помогла им, но тревога и беспокойство за сына были для Фонвизиных мучительны. Дмитрий Фонвизин случайно избежал ареста, так как уехал лечиться на юг, в Одессу, в семью их друзей, хотя бумаги об его аресте уже были подписаны. В октябре 1850 года он скончался. Через год там же, у друзей семьи, в Одессе, умер и его брат отставной офицер Михаил. Наталья Дмитриевна писала в этот год Ст. Знаменскому: «Говорят, что время все сглаживает; я не замечаю этого! Если мое горе не так остро и не так жгуче, как в первые минуты, зато оно теперь все более распространяется в моем сердце, сливается со всеми моими чувствами и ощущениями, объемлет все мое существование. Душа так наболела, что мне даже трудно представить себе, чтобы когда-нибудь было иначе. Время исцеляющее других, меня все более и более поражает…»

После смерти обоих племянников брат Михаила Александровича, отмечает Кардаш-Лакшина, начал усиленные хлопоты о разрешении Фонвизиным вернуться – уже не для свидания с родными, которых, кроме него, не осталось, но чтобы посетить дорогие могилы. 18 февраля 1853 года «во всемилостивейшем внимании к преклонным летам братьев Фонвизиных и одиночеству их после смерти детей и близких» было разрешено супругам Фонвизиным вернуться из Сибири. Фонвизин был, наверное, единственным декабристом, не прошедшим через горнила Кавказа, кто вернулся в Россию до официальной амнистии. В 1852 году его брат Иван Александрович приезжал к Фонвизиным в Сибирь, говорил о надежде на скорое возвращение, но Наталья Дмитриевна не верила: «Мы вот 26 лет как осуждены утешаться только одними надеждами на лучшее будущее». По этому поводу декабрист П.Н. Свистунов вспоминал: «В 1853 году, по просьбе И.А. Фонвизина, князь Орлов решился ходатайствовать о возвращении в Россию её мужа, в чём и успел. Вместе с получением этой царской милости М.А. Фонвизин узнал о болезни брата своего и немедленно поскакал в Москву в апреле месяце, в самое бездорожное время, но брата своего не застал уже в живых. Ему велено было жить в 50-ти верстах от Москвы, Бронницкого уезда в родовом его поместье Марьине. Летом того же года приехала к нему из Сибири его жена». Михаил Александрович поспешно в сопровождении жандарма выехал из Тобольска 15 апреля 1853 года, оставив Наталью Дмитриевну для сборов и приведения в порядок дел. Наталья Дмитриевна выехала 4 мая вместе с няней, которая провела с ними все сибирские годы изгнания, двумя девочками-воспитанницами и М. Францевой, отпустить которую уговорила её родителей. Дорога была тяжела и безрадостна, а сразу по прибытии в Москву посланный от губернатора чиновник потребовал немедленного её выезда в Бронницы, где их уже ждал Михаил Александрович.

П.Н. Свистунов. Художник Н.А. Бестужев

Нельзя без волнения, признается Кардаш-Лакшина, читать карандашные странички путевого дневника Фонвизиной, где она описывает свое прощание с Сибирью и встречу с родиной:

«Сердце невольно сжалось каким-то мрачным предчувствием, и тут опять явилась прежняя тревога, а потом страхи».

«Выехав из Казани, ощутили мы себя уже в настоящей России, несмотря на разные народы и породы людей и лошадей. Продолжая путь, все более и более разочаровывались на счет Отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала ее встретить. Российский люд просто бесил меня на каждом шагу – с горем пополам должна была отдать преимущество Сибири и сибирякам. В досаде укоряла российских и дразнила их сибиряками. В Казанской губернии дорога ужас – что за мосты, что за переправы, рытвины, рвы, канавы – так и грозит погибелью…»

«Мне как-то сдается, что Сибирь предназначена быть Америкой в отношении России – разумеется, не теперь, но когда-нибудь, не скоро. У нас где-то сломалась ось на дороге от Нижнего… Дорога не пугала, но появились разные притязания со стороны ямщиков и старост и притеснения со стороны смотрителей – и последнее очарование на счет Родины исчезло».

«Я как-то ожидала чего-то особенного от вида Москвы после 25-летнего изгнания в стране далекой. Между тем не показалось сновидением и въезд в Москву и проезд по городу – ни веселья, ни грусти – а равнодушно как-то как во сне. Я полагаю, что Тобольск увидела бы теперь с большею радостью».

«Я сказала ямщику, чтобы вез нас через бульвар но Мясницкой – хотелось видеть прежний дом – но ямщик попался неудачный – возил, возил и насилу нашел дорогу. Красные ворота первые попались в глаза, потом и Мясницкую проехали, взглянула и на прежний дом, но как-то равнодушно, все как во сне. Проехали ошибкой по Кузнецкому мосту и наконец добрались до Малой Дмитровки в дом покойного брата. Как во сне взошла я и туда – обегала весь дом… обегала и сад – очень хорошенький. Мне хотелось остаться в Москве инкогнито. Вообще я чувствовала себя тут стесненною, сжатою как бы в тисках. К тому же разные являлись чиновники от Закревского (военный генерал-губернатор Москвы.– С. К.) и почти выгоняли из Москвы. Не отдохнувши, пустились мы вечером в путь с московским жандармом на козлах и с букетами цветов в руках».

«Марьино. С Бибиковым и Якушкиным провели весь день… 28-го