Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

Предчувствия не зря стеснили сердце Натальи Дмитриевны, отмечает Кардаш-Лакшина: силы ее мужа, подорванные потерей детей и любимого брата, были на исходе. Он прожил на родине лишь год и скончался 30 апреля 1854 года.

На памятнике мужа в Бронницах у городского собора Наталья Дмитриевна приказала выбить надпись: «Здесь покоится тело бывшего генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина, родившегося в 1788 году августа 20 дня, скончавшегося в 1854 году апреля 30 дня».

Некоторое время вдова декабриста Михаила Фонвизина Наталья Дмитриевна проживет в доме Грушецких, майора Павла Васильевича Грушецкого, в Москве, ул. Мещанской, дом № 14. Грушецкие были в родстве с Фонвизиными, через Ивана Андреевича Фонвизина, отца известного драматурга. Ещё Павел Васильевич был братом Е.В. Грушецкой, матери декабриста Михаила Павловича Бестужева-Рюмина, к тому же он был в близком родстве с братьями-декабристами Муравьёвыми-Апостолами.

Наталья Дмитриевна осталась наследницей огромного, но расстроенного состояния братьев Фонвизиных. Для нее это прежде всего, отмечает Кардаш-Лакшина, «был долг по отношению к крестьянам: устроить и облегчить их жизнь». Чтобы лучше представить себе настроения Натальи Дмитриевны в этот период, обратимся к ее письму, отправленному в Тобольск к оставшемуся там воспитаннику Николаю Знаменскому: «Грустно вспомнить прошедшую изгнанническую жизнь, но грустно и на настоящее оглянуться. Между тем и в самой этой грусти есть все же что-то отрадное; все же мы на родине, по крайней мере, теперь; хоть мало радости и надежды нет ни на какое земное счастье, но есть серьезная обязанность, есть цель, жизнь – не пуста, не бесполезна. Слава богу, можно хлопотать о других, забывая себя и свое, и хлопотать безвозмездно, и что еще лучше, незаметно, как в пустыне, где и замечать некому… Сама удивляюсь, как все топкости дела стали мне доступны. Делаю сделки на несколько тысяч и как будто век свой этим, а не цветочками занималась. Чувствую что как будто неведомо откуда смыслу и силы на эти вещи прибавилось. Занимаюсь этой прозой житейской без утомления, без сомнений. Цель не прибыток, как можно было бы заключить из слов „тысячи“; но чтобы уплатить и очищением казенного долга избавить подведомственных мне людей от несчастья быть проданными с публичного торга и может быть в недобрые руки. Это все равно, как мы лечили во время холеры; тогда тоже не знали ни скуки, ни усталости от трудов… Приходится покуда приноравливаться к прежде заведенному здесь порядку, потому только что еще не умеем и не можем отчасти изменить все это. Ненавижу барство и русско-дворянских замашек, а приходится беспрестанно разыгрывать роль аристократки-помещицы. Невыносимо!.. Нет, господи, я чувствую, что ты не судил мне, как всем прочим помещицам, господствовать и только господствовать. Для чего же была сибирская школа и притом такое продолжительное в ней пребывание? Если бы ты видел двор наш и меня посреди всей этой придворной челяди, дикую, застенчивую, похожую более на невольницу, нежели на госпожу этих рабов и подданных, – на тебя бы нашла тоска и жалость о моем неестественном положении… Меня приводят в отчаяние низкие поклоны, целование ручек и плеч и ухаживания… Словом сказать, так грустно, что сил нет, и господство для меня невыносимо. Одна мысль, что по закону все это моя собственность, из ума меня выбивает. Чтобы понять, что я госпожа их, я должна отыскивать в себе какую-то чучелу, которую я было совсем из виду потеряла в далеких пустынях сибирских».

Декабристы придавали большое значение стремлению Фонвизиной сделать своих крепостных крестьян государственными, видя в этом один из способов решения крестьянского вопроса. С.П. Трубецкой писал И.И. Пущину: «Разъезды Натальи Дмитриевны имеют законную причину; надобно покончить заветное дело, как вы его называете, давно уже начатое». О своих отношениях с крестьянами она посылала подробные письма-отчеты оставшимся в Сибири друзьям: П.С. Бобрищеву-Пушкину, И.Д. Якушкину, С.П. Трубецкому, И.И. Пущину.

Нежная и многолетняя ее дружба с И.И. Пущиным, по словам Кардаш-Лакшиной, переросла постепенно в глубокое и сильное чувство, которое овладело этими уже немолодыми людьми (обоим было уже за 50 лет) и привело их через невеликое время к браку, но недолгому.

По смерти мужа вдова через считаные месяцы отправилась в сибирский город Ялуторовск, где всё ещё в ссылке находился Пущин. После вернулась в Подмосковье, где началась активная переписка. Меньше чем за два года она написала Пущину 32 письма. В переписке Наталья Дмитриевна признавалась И. Пущину, что «Михаил был ангел, но не подходил к её буйному темпераменту». В возрасте пятидесяти лет она писала ему: «Не хочу я твоей тёплой дружбы, дай мне любви горячей, огненной, юношеской, и Таня не останется у тебя в долгу: она заискрится, засверкает, засветится этим радужным светом». В 1856 году Наталия Дмитриевна ездила в Тобольск. Вероятно, посещала Ялуторовск, где жил Иван Иванович Пущин.

Переписка Натальи Дмитриевны с Пущиным представляет собой, отмечает Кардаш-Лакшина, образец замечательной эпистолярной лирики. Характерно, что в переписке с близким другом Пушкина Наталья Дмитриевна неизменно называет себя именем героини «Евгения Онегина» – Таней, а Пущин не только признает за ней это право, но отделяет в ней Таню – любящую и порывистую – от находящейся с ней как бы в борьбе Натальи Дмитриевны. «Странное дело, – пишет Наталье Дмитриевне Пущин 30 января 1856 года из Ялуторовска, – Таня со мной прощается, а я в ее прощай вижу зарю отрадного свидания! Власть твоя надо мной все может из меня сделать».

Татьяна в деревне Онегина. Художник П.Ф. Соколов

Вот несколько отрывков из писем Пущина к Наталье Дмитриевне весной 1856 года: «Добрый друг мой!…Мильон вопросов задано – но ответа нет. И безответен неба житель! Я в волнении. Не хочу его передавать. Сжимаю сердце – и прошу скорей успокоения. Знаю, что нет дружбы, привязанности, любви без тревоги. Эта тревога имеет свою прелесть, свое очарование, ей должно быть разрешение – иначе душит, в левом боку что-то бьется и просится вон… Я не скажу никогда на бумаге, хотя и бумага твоя… Не беспокойся: никому здесь ни гугу о твоем приезде. Это будет главный сюрприз для всей колонии. И я в совершенстве разыграю свою роль».

«Таня лучше тебя меня понимает».

«Еще раз спасибо глубокое за 11-ть листков милой Тане. Поцелуй ее за меня крепко, очень крепко! Сегодня вечером, когда дом успокоится, буду вчитываться в твои листки. Так с тобою и пробуду за полночь».

«Чтобы дольше быть с тобой, а не все тебе навязываться, я все читал, упивался, наслаждался и молчал на бумаге. Ты понимаешь, чем я упивался? Твоими