В Сибирь с любовью - Илона Якимова

Подбородок Павлика дрогнул, вздернутый с достоинством:

— Минуточку… Ты читала мои письма? Как ты могла⁈

Смеялась как ненормальная. Потом голосом тихим и злым пообещала вот сейчас зарезать его вот этим кухонным ножом — грубо и грязно — если он сей же час, в чем есть, не выйдет из этой квартиры и ее жизни навсегда.

Хорошо сказала — поверил. Больше его до самого развода и не видела. Год горевала по себе, по утраченному ребенку, по возможности вообще иметь детей, а потом уж стала такой, как стала — мужчин ни в чем не считающей за людей. Юзать и выбрасывать, как ни в чем не бывало, большего не достойны.

Радисты скребли в эфире,

Волну ловя едва…

В тамбуре было холодно даже под тепловой пушкой, ведь минус тридцать снаружи. Но лучше дрожать здесь, чем перед всеми позориться в зале. Слезы лились и лились, и глаз нарочно не вытирала, чтоб не размазать тушь еще больше, и думала: вот хорошо, что Золушка она пожилая и запасливая. Не придется бежать с бала, чтоб в порядок себя привести. И салфетки для снятия макияжа с собой, и тушь… Надо лишь выждать, пока всё выльется, а там в туалет вернуться, накраситься заново. Не трёшь — и красноты не будет. Надо только переждать… Но дернулась на сторону, услышав, как открывается дверь, не хватало еще, чтоб спрашивали, что случилось, чтоб Лину позвали. Но голос, раздавшийся за плечом, удивил ее непомерно, как и летный китель, легший на плечи:

— Татьян Пална, ты прости, сам не знаю, чего меня занесло… То есть, знаю, но тебя-то это никак не касается. Не мое это дело, что почем у тебя в жизни.

Обернулась — Акимов. Снова руки в карманы, но лицо уже нормального человека, не мудака. От того, как сказал — по-человечески так, разумно, тепло — внезапно заныло еще сильней. Поняла, что лицо-то она держит, не кривится, а слезы по нему так и бегут. Подло бегут и в декольте капают. Отворачивалась и на Константина спецом не смотрела.

— Сказал — и сказал. Пришел извиняться — молодец, зачет. А теперь проваливай, нет у меня настроения сейчас великодушной быть.

— Ну, хочешь, по морде дай, чтоб отошло…

— Да не сдалась мне морда твоя, не хочу тебя руками трогать.

— Ну, что сделать-то, чтоб ты простила?

И видно было, что искренне спрашивает, дошло до него, что неправ, и это бы в другое время подкупило, но не сейчас. Сейчас было неожиданно больно.

— Ничего не нужно, в покое оставь.

Руку занес было, чтоб аккуратно ее по плечу погладить, сочувственно, но напоролся на взгляд весьма красноречивый и опустил ту руку, отступил, вздохнул с досадой, ушел. Стояла, прислонившись к стене, замерев лицом, смотрела в пустоту, сохли слезы… Сжимала в руках полы кителя, переставала дрожать.

8

Танцы стали спасением.

Танцы стали спасением и в тот черный год после утраты ребенка, брака, веры в мужчин, в людей, в себя. Танцы стали практикумом, возможностью вспомнить она не до конца мертва, напротив, она телесна, она может двигаться, ощущать, получать радость хотя бы в малом… Она может смеяться. Смеялся и красавец-кубинец Йоандри, учивший ее и остальных дам полусреднего возраста, да что смеялся — ржал впокатуху, орал над ухом: «не сама, не сама!!!» — и огромной лапой своей силком разворачивал ее в нужную сторону, противоположную от того, куда она пыталась повернуть двухметрового кубинца. Танцы были про то, чтоб снова довериться мужчине, чтоб просто не вступать в дело первой, не вести самой. И она научилась — блестяще, но только в танцах. Потому что в жизни если доверяешься, тебя непременно кинут, проверено. Не жизнь такая, они такие.

Латину соло, «женский стиль» и прочую ересь она танцевала тоже, не только расслабленную бачату, если не выдавали партнера. А в танцах, как и любви, партнера чаще не выдавали, чем да. И подо что импровизировать ей, с ее стажем латины и личного отчаяния, было решительно всё равно. Вот и теперь, по дороге аккуратно скинув на спинку стула акимовский китель, прошла на танцпол и именно что отдалась музыке, даже глаза прикрыла. А тело — оно само уже понимало, как войти в поток, как выплеснуть адреналин красиво. И адреналин, и ярость свою, и свое одиночество, и женский путь самурая. Не вполне обращала внимание на то, что происходило вокруг, не обращала внимание и на партнеров, иногда пытавшихся подвернуться ей под руку. Ну их. Не сейчас. Не для того ей эти пять минут выверенной пластики тела. Просто отключить голову, просто дать выход тому, о чем хотелось забыть.

Остановилась, когда и музыка исчезла, композиция сошла на нет. Можно замереть, выдохнуть, отдышаться, двинуться на место.

И в сумраке зала ярко вдруг увидела лицо сидящего за столом молодоженов Кости Акимова, и взгляд его, мгновеньем очень выразительный, правильный — если бы хотела тогда думать о мужчинах вообще — остро, неотрывно на нее нацеленный взгляд.

Наутро выгрузились в Аршан.

За четверть часа до приезда Акимова Таня обшарила всю квартиру, собирая вещи, а после повторилась уже знакомая картина: пришел, подхватил ее чемодан, выгрузил вниз. Вчера погуляли от души, Таня упала спать около двух, и то, что ее забирали от дома сегодня, было немалым благодеянием. За которое она и высказалась от души, получив в ответ уже знакомую отмашку про «обещал Элине». Вот что Татьяне безусловно нравилось, так то, что мужская половина столетовской компании Лину, кажется, приняла безо всяких вопросов, разве что не с восторгом — но это и таило в себе определенные трудности в части получения принятия от женской части хорошего общества. И это в дополнение к тому, что кое-кто считает ее корыстной интересанткой, приехавшей на готовенькое… Об этом и еще кое о чем, подслушанном вчера в коридоре от офицерских жен, думала госпожа Медоед, пока везли ее к мосту, на ту сторону Ангары, немного вдоль реки — водителю хотелось показать красивое — и дальше, в окрестности рынка, где Косте следовало выцепить остальных пассажиров.

Спросила в итоге про то, что казалось наиболее интересным именно сейчас:

— Костя, ты прости, я подслушала слегка вчера… У тебя сын есть?

Не смотрел на нее, смотрел на дорогу, отвлекаться не был намерен, но и вопрос его не раздражил:

— Есть, Ванька.

— А лет сколько?

— Шесть.