Так себе жертва - Яна Каляева

древний, как вечная мерзлота, с другой — ему лет четыреста. У нас это обычное дело: ведь в имена владений вплетена их суть, фамилии владетелей происходят от них и не меняются. Однако кто сильнее, тот и прав, слабость — единственное преступление, за которое на Севере карают. Если образовывался более сильный клан, он вышибал владетеля, вырезал его семейство до последнего младенца и присваивал владение вместе с фамилией. Обычно это проворачивалось через черный брак: одну из женщин побежденной семьи, неважно, ребенок она или старуха, убивали не сразу, а после свадьбы, формально наследуя таким образом владение и фамилию. Иногда новый владетель дожидался рождения наследника, а иногда без затей окроплял брачное ложе кровью невесты в несколько больших объемах, чем то определено природой. Это Север, детка!

Но все это практиковалось сотни лет назад — до того, как владетели Севера, скрепя сердце, признали силу и главенство царской династии Грозных, а с ними и законы Государства Российского! Разумеется, под властью Грозных ничего подобного происходить не могло, они не только запретили древние варварские обычаи, но и сурово карали за попытку их восстановления. Но почему тогда один из наемников Мезенцева брякнул, что Рейка сегодня же отправится под венец? На Севере вообще-то приняты договорные браки, безо всякой там роковой любви вполне можно обойтись. Но чтобы устроить долгий и счастливый союз, благословенный многочисленным потомством, обычно все-таки засылают сватов, а не убийц. Значит, чтобы заграбастать нашу Пинегу, Мезенцев решил возродить древнюю практику черных браков? Ишь, резвый какой! Государь-то всего месяц как впал в кому.

Кстати, о древних практиках: каннибализм, о котором упоминал земский простачок Гришка, по легенде тоже связан с родом Мезенцевых. Когда-то давно, еще до установления на Севере власти Государя, у них вышел раздор с владетелем Каменки. Тогда Мезенцевы были захудалым родом, а Каменецкие гремели на весь Север — владели переправой, амбарами и многими промыслами. У Каменецкого была дочь-красавица, на которую заглядывался сын Мезенцева. Каменецкий только посмеялся над таким захудалым женихом и прогнал сватов — мол, не ровня.

Через месяц Мезенцев позвал соседа в гости мириться, пирогов отведать. Каменецкий поехал с сыном-наследником, светлым отроком пятнадцати лет. За столом Мезенцев потчевал гостя пирогами с дичью. Каменецкий дивился обилию мяса, а хозяин улыбался: «Свежее, молодое, пальчики оближешь».

Сын Каменецкого играл с ребятишками и куда-то запропастился. К вечеру Мезенцев указал на горницу: «Устал, спит». Каменецкий открыл дверь и… обмер: на постели лежало то, что осталось от его сына. То есть немногое.

Каменецкого-старшего заперли в подвале, где он и помер то ли от голода, то ли от горя. Дочку его Мезенцев взял в жены, но уже, понятное дело, черным браком, потому что супруга из потерявшего позиции рода никакой ценности не имеет. С тех пор Каменка стала частью владения Мезень.

Это, конечно, легенда, и при том глупая: с чего бы Каменецкий потащился в гости к тому, кого не держал за ровню, да еще без дружины? Но даже в земщине эта страшилка популярна. Гришка потому и ляпнул про самоедство — у них в Архангельске до сих пор детей пугают: «Не ходи в Мезень, там из тебя начинку для пирога сделают». Это, конечно, шутка, анекдот, страшилка для летних лагерей. Не чета по-настоящему жуткой истории Лешуконской свадьбы… не к ночи будь помянута, и вообще ни к чему о таком думать!

Буду в Мезени — воздержусь от мясного, а то как бы не оскоромиться. Впрочем, я туда не с тем приду, чтобы пироги жрать. А, собственно, с чем?

Кто мы — две слабенькие сиротки, лишенные дома и мастерских, затерявшиеся в чужой нам земщине? М-м-м, пожалуй, нет. Мы — Пинегины, Рейка — полноправная наследница, а я — маг второй ступени. Даже если никто из владетелей Севера нас не поддержит, испугавшись входящего в силу Мезенцева, мы найдем других союзников. Не зря я проехала сотни верст с орочьими таборами, ходила с ними в аномалии, делила хлеб и солонину и организовывала их базы. Черные уруки — прирожденные бойцы, и на счетах Пинегиных достаточно денег, чтобы оплатить им веселую жизнь на много лет вперед… вернее, тем из них, кто переживет столкновение с наемниками Мезенцева. Правда, Караш, вождь табора, видел в жизни некоторое дерьмо, он еще не стар, но опытен и не по-уручьи осторожен. Он не поведет свое племя с палашами на автоматы, а огнестрел этим боевым машинам запрещен законом Государства Российского, их четвертуют уже за само прикосновение к стволам.

С другой стороны, законы Государства работали при Государе, а какие правила действуют теперь? Быть может, те, которые установит тот, кто дерзнет это сделать. Я ведь держала сталкерские базы и знаю все входы и выходы как на легальном, так и на черном рынках… Самый оборотистый из контрабандистов Севера, Гольдфаген — старый друг отца и знает меня чуть ли не с пеленок. Гольдфаген, даром что гном, из тех, про кого говорят «по яйцам пройдет — ни одного не раздавит». Если что-то возможно достать, он достанет без препирательств, а если невозможно — придется его немного поуламывать.

Вернулась Рейка с парой шуршащих пластиковых пакетов. Сестренка выглядела бледной, но энергичной. Я о многом хотела ее расспросить, но сходу вырвалось:

— Ты не знаешь, зачем у них тут ковер на стене?

Ответила не Рейка, а Гриша из-за стенки:

— Так для звукоизоляции же. Чтоб поменьше друг друга слышать.

— Понятненько…

Я машинально прикинула, хватит ли у меня эфира на звуконепроницаемый купол.

— Магия в земщине запрещена, — быстро напомнила Рейка.

Да, действительно, земщина — территория цивильных, то есть граждан, лишенных магии или технологических модификаций; здесь нет ни аномалий, ни могущественных аристократов, ни киборгов, ни мутантов. Поэтому любая магия и технологии выше определенного уровня тут под запретом, хотя непонятно, работает ли он сейчас. Раз можно убивать владетеля, то, наверное, можно и в земщине колдовать. Но кто знает, вдруг тут до сих пор побольше порядка, и земская полиция… — как она называется, смешное какое-то слово… а, милиция! — что-то еще контролирует.

В следующие двадцать минут мы с Рейкой не говорили ни о чем серьезном, только разбирали покупки. На меня снова накатил голод, и я умяла немного странные земские продукты в ярких упаковках, хотя по вкусу, честно говоря, они слабо от этих самых упаковок отличались. Но в составе были указаны такие замечательные вещи, как молоко и мясо, и я решила притвориться, будто поверила печатному слову — очень уж жрать хотелось. После месяцев питания