Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Княгиня умоляла, пускала в ход женские уловки, разражалась истерическими рыданиями. Бедная несчастная сорокалетняя княгиня, двадцатитрехлетний муж-красавец которой любил пофлиртовать![3] Положение было слишком тонким для этих грубых защитников революции! Лишь старик-монархист осмелился проявить сострадание, причем я заметила, что он выразил сочувствие на английском, который мало кто из его соотечественников понимал.

– Мадам, – заметил он раздраженно, – из этого всего легко можно вывести скучную мораль. Вам стоит запомнить, что для некультурного человека все орудия утонченности кажутся безнравственными!

Муж предложил запоздалое утешение:

– Успокойся, дорогая, ты все это снова получишь.

Увы, он никогда не сможет выполнить свое обещание: в суровые дни нового порядка косметика считалась пустяком, и русским дамам приходилось ходить au naturel[4].

Мы прибыли в Петроград в три часа утра, готовые ко всему, кроме кажущегося порядка и глубокой всеобъемлющей тишины, которая наступает перед рассветом. Мои попутчики вскоре разбрелись и потерялись в ночи, а я в растерянности стояла на огромном вокзале с остатками багажа.

Вскоре прибежал молодой солдат.

– Aftmobile? – спросил он медовым голосом. – Aftmobile?

Я кивнула в знак согласия, не зная, что еще предпринять, и мгновение спустя мы уже стояли перед большой серой машиной. В машине был еще один солдат, тоже молодой и приветливый. Я назвала им гостиницу, о которой мне кто-то рассказал, – «Англетер»[5].

Итак, мы двинулись дальше, кружась по пустынным улицам. Тут и там мы встречали часовых, которые резко кричали, получали пароль и пропускали нас дальше. Меня снедало любопытство. Эти солдаты не носили ни повязок, ни ленточек – я не могла понять, кто они такие… Один из них решил развлечь меня и начал рассказывать о первых днях революции и о том, как это было прекрасно.

– Толпа подняла человека на плечи, – сказал он, – когда увидела приближающихся казаков. И этот человек крикнул: «Если вы пришли уничтожить революцию, сперва стреляйте в меня», а казаки ответили: «Мы не будем стрелять в своих братьев». Некоторые старики, помнившие, как долго казаки были нашими врагами, едва не сошли с ума от радости.

Он замолчал. Колокола во всех церквях начали таинственно гудеть из темноты над спящим городом – дикое, варварское танго колоколов, не похожее ни на что другое, что мне когда-либо доводилось слышать.

Глава 3

Петроград

Сонный портье гостиницы «Англетер» возился со своими ключами и наконец открыл дверь. Солдаты уехали, весело помахав мне на прощанье; больше я их не видела. Портье взял у меня паспорт, не глядя сунул его в сейф и побрел по лестнице впереди меня, пока мы не добрались до просторного, похожего на склад номера на третьем этаже.

Было четыре утра, и до рассвета оставалось еще несколько часов – для жительницы Нью-Йорка Петроград находится очень далеко на севере. К декабрю, когда положение стало настолько отчаянным, что искусственное освещение встречалось крайне редко из-за нехватки угля на электростанциях, мы, казалось, жили в вечной темноте. Я часто покупала в опустевших церквях свечи, которые полагалось ставить перед образами святых, и тайком приносила домой, чтобы иметь возможность писать. Но в октябре[6] свет все еще горел. Когда портье нажал кнопку, я отчаянно заморгала под ослепительным сиянием сверкающей старомодной хрустальной люстры.

Я оглядела доставшийся мне огромный неприветливый номер. Он был весь из позолоты и красного дерева со старыми синими драпировками; бóльшая часть мебели по-прежнему была прикрыта чехлами на лето. Мне показалось, что в этом номере уже много лет никто не жил – в нем стоял затхлый запах запустения. В дальнем углу смежной комнаты затерялась моя кровать, а за ней – высеченная из цельного куска гранита огромная ванна, холодно отражавшая свет.

Сколько же стоило все это изящество?

– Тридцать рублей, – пробормотал портье, до сих пор не вполне проснувшийся.

Над моей кроватью висела большая табличка, запрещавшая говорить по-немецки под страхом штрафа в полторы тысячи рублей. У меня не было желания нарушать закон. «Кажется, это слишком большая плата за столь сомнительное удовольствие», – подумала я, храбро заползая между ледяными простынями и проваливаясь в мертвый сон.

Меня разбудил громкий стук в дверь. Вошел крепкий русский мужик и начал что-то орать о моем багаже. Я протерла глаза и попыталась разобрать, на каком языке он говорит, и внезапно поняла: он говорил по-немецки! Я указала на табличку, и он затрясся от смеха.

Позже я узнала, что в России никто не обращает внимания на объявления: читают, а затем поступают по-своему. Возьмем, к примеру, язык. Иностранцы редко учат русский; зато часто хотя бы немного знают французский или немецкий. Выход: говорите на том языке, который понимаете. Если вы скажете, что немецкий – язык врага, вам ответят, что воюют не с языком. Более того, немецкий язык очень полезен для распространения пропаганды в Австрии и Германии.

Прямо напротив моего окна темнел Исаакиевский собор, и я наблюдала за звонарями среди его тяжеловесных куполов: дрожали веревки, привязанные к локтям, коленям, ногам и рукам, а из колоколов, огромных и поменьше, рождалась безумная музыка. Прохожие тоже поднимали глаза, и иногда кто-нибудь из них крестился.

Я бесцельно бродила по улицам, разглядывая содержимое лавочек, которые теперь пребывали в горестном запустении. Любопытно, что осталось в этом голодающем и осажденном городе. Запасов еды должно было хватить всего на три дня. Теплой одежды не было вообще, зато витрины ломились от цветов, корсетов, собачьих ошейников и накладных волос!

Эту абсурдную комбинацию товаров можно объяснить без глубокого научного исследования. Корсеты были самого дорогого, устаревшего типа, с осиной талией, и женщины, которые их носили, почти исчезли из столицы.

Наличие париков и собачьих ошейников объяснялось столь же просто. Около трети горожанок носили короткие стрижки, и для магазинных залежей прекрасных накладных волос, уцененных до нескольких рублей, не было рынка. Предприимчивый торговец такими товарами мог бы нажить состояние, экспортируя золотые, каштановые и рыжие локоны стриженого и эмансипированного женского населения России и продавая их в Америке, Франции или какой-нибудь другой отсталой стране, где женщины все еще цепляются за шпильки.

Что касается собачьих ошейников: трудно представить, что кто-то настолько увлечен собаками, что купит ошейник, обрамленный золотом или инкрустированный бриллиантами, пока за углом заседает революционный трибунал. Классовые различия среди собак пали вместе с царизмом.

И наконец, цветы. До революции садоводство достигло высокого уровня развития, особенно выращивание экзотических растений – из-за экстравагантных вкусов высших слоев общества. Со сменой правительства спрос на эти предметы роскоши резко упал. Но по-прежнему существовали теплицы; опытные цветоводы никуда не делись. Невозможно в мгновение ока сломать старые устоявшиеся привычки – как и способы ведения торговли. Поэтому