Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

магазины продолжали заполняться цветами. На Морской, где происходило столько ожесточенных уличных боев, располагались три цветочных магазина[7]. В них всегда выставлялись самые редкие сорта орхидей. А в бурные январские дни вдруг появилась белая сирень!

Эти странные пережитки попадались повсюду и резко выделялись на фоне нынешней обстановки. Например, перед дворцами и большими гостиницами стояли мужчины с павлиньими перьями в круглых, китайских на вид шапках и с зелеными, золотыми или алыми поясами. Раньше они помогали людям выбираться из экипажей, но теперь важные персоны больше не появлялись, а швейцары по-прежнему стояли на своем месте: их пояса были грязными и выцветшими, перья – рваными и поникшими. Они были такими же беспомощными, как старые негры Юга, которые цеплялись за рабство после освобождения[8].

Противоположностью им были официанты, суетившиеся в ресторанах внутри тех самых зданий, где svetzars стояли перед дверями, словно придворные без двора. Они совместно управляли своими ресторанами, и на каждом столе было короткое, резкое объявление:

«Уважайте в официанте человека! Долой чаевые подачки!»[9]

Петроград впечатляет, он огромен и массивен. Многоэтажные здания Нью-Йорка обладают какой-то высотной хрупкостью, которая не кажется зловещей; Петроград же выглядит так, будто его построил великан, не заботящийся о человеческой жизни. Грубая сила Петра Великого чувствуется повсюду: в широких улицах, могучих открытых пространствах, изгибающихся через город больших каналах, шпалерах дворцов и огромных фасадах правительственных зданий. Даже такие изысканные образцы архитектуры, как изящные золотые шпили старого здания Адмиралтейства и круглые сине-зеленые минареты Бирюзовой мечети[10], не могут разбить эту тяжесть…

Возведенный жестоким произволом самодержца на трупах тысяч рабов, вопреки единодушной воле всех слоев общества, этот огромный искусственный город по иронии судьбы стал сердцем мировой революции. Он стал Красным Петроградом!

Рассказывали удивительные истории о поражении Корнилова и о «новом виде борьбы». Каждый пытался пересказать, как разведчики вышли навстречу армии контрреволюционеров, побратались с ними и убеждали перестать сражаться, так что солдаты оборачивались против своих вождей. В целом история сводилась к следующему.

Разведчики наткнулись на противника, расположившегося на ночь, и пошли по вражескому лагерю, спрашивая солдат: «Зачем вы пришли уничтожать революцию?» Солдаты с негодованием отвергали обвинение, утверждая, что их послали «спасти» революцию. Тогда разведчики продолжали спорить: «Не верьте лжи своих вождей. Мы боремся за одну цель. Поезжайте с нами в Петроград, посетите наши Советы, узнайте правду и бросьте этого Корнилова, который пытается вас предать»[11].

В Петроград отправили делегатов. Когда они вернулись в свои полки´, две армии сошлись вместе, словно братья.

Пока происходило братание и никто не был уверен в его исходе, революционеры в Петрограде работали не покладая рук. Где-то мне рассказали, что целое артиллерийское орудие было изготовлено за тридцать часов, а окопы вокруг города вырыты за ночь.

Ходили ужасные слухи о падении Риги. Большинство русских, и не без оснований, считали, что ее продали. Она пала сразу после того, как генерал Корнилов публично заявил: «Должны ли мы заплатить Ригой, чтобы привести страну в чувство?»[12]

Никто так и не объяснил, зачем отступающей русской армии отдали неопределенный приказ: «Идите на север и поверните налево!» Растерянные солдаты в течение нескольких дней отступали в замешательстве, без офицеров и дальнейших указаний, в конце концов окопались, сформировали солдатские комитеты и снова начали сражаться…

Офицеры, вернувшиеся через неделю или две, рассказали удивительную историю. Она была напечатана в консервативной газете Vetcherneie Vremya[13]. Я сама дважды слышала ее от пленных и считаю правдой. Когда пала Рига, было взято много пленных. Это произошло к концу недели. В воскресенье проводились службы, на которых появился кайзер и произнес речь перед русскими солдатами. Он назвал их собаками и отругал за убийство офицеров, которые, по его словам, были храбрыми и достойными господами, заслуживающими уважения. Он на практике продемонстрировал верность прусским военным идеалам: офицерам была предоставлена полная свобода, в то время как простые солдаты должны были получать меньше еды, работу тяжелее, а в некоторых случаях и подвергаться порке. Сотни тысяч чахоточных пленных, которые теперь возвращаются в Россию, наглядно демонстрируют, насколько хорошо выполнялись эти приказы. В своей речи перед солдатами в церкви кайзер сказал: «Молитесь за правительство Александра III, а не за ваше нынешнее позорное правительство».

Затем он поужинал с офицерами, а те вернулись в Россию и объяснили, что мы «не понимаем» кайзера…

Одна из вещей, которые в Петрограде леденят сердце, – длинные очереди полураздетых людей, стоящих на лютом холоде, чтобы купить хлеб, молоко, сахар или табак. С четырех часов утра, еще в кромешной темноте, они выстраиваются в очередь. Часто, простояв в ней несколько часов, они уходят ни с чем, поскольку запасы заканчиваются. Чаще всего выдается только четверть фунта хлеба на два дня. Сырой крестьянский черный хлеб – основа жизни в России. Это не часть гарнира, как наш американский хлеб. Капуста тоже служит базовым элементом рациона.

На вторую ночь после приезда в Петроград я встретила русского из Нью-Йорка. Мы прогуливались по Невскому проспекту. Вся Россия гуляет по Невскому; это одна из великих улиц мира. Мой друг хотел быть гостеприимным, как все русские, но был очень беден. Мы прошли мимо маленького киоска и увидели несколько плиток американского шоколада, которые в Америке стоят по пять центов за штуку. Он спросил цену – семь рублей! С истинно русской беспечностью он отдал свои последние копейки и сказал:

– Пойдем, пройдемся еще раз. Тут идти всего милю.

Петроград, где еды было на три дня, не казался ни трагичным, ни печальным. Русские терпеливо принимают трудности. Сначала я думала, что это рабская покорность, но теперь считаю, что так проявляется их непобедимый дух. Трамваи не ходили неделями. Люди безропотно преодолевали большие расстояния, и жизнь города шла своим чередом. В Нью-Йорке воцарился бы хаос, особенно если бы, как в Петрограде, помимо трамваев отключили бы свет и воду, а достать топливо, чтобы согреться, было бы почти невозможно.

Самое замечательное в русских – их удивительное упорство. Театры умудрялись работать два-три вечера в неделю. Невский после полуночи был таким же оживленным, как Пятая авеню[14] днем. В кафе не подавали ничего, кроме слабого чая с бутербродами, но там всегда было полно людей. Разнообразие костюмов делало картину еще более завораживающей. В России практически нет моды. Мужчины и женщины носят то, что им нравится. За одним столом мог сидеть солдат в меховой папахе, надвинутой на одно ухо, напротив него – красногвардеец в каких-то обносках, рядом – казак в черно-золотой форме, с серьгами в ушах и серебряными цепями на шее, или боец из Дикой дивизии, набранной из самых