Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

В современной революции все центристские партии исчезают или теряют значение. В России, где пролетариат вооружен, он становится единственной по-настоящему влиятельной силой. Большевики у власти, потому что они подчиняются воле масс. Они были бы свергнуты, как только перестали бы выражать эту волю.

В России имеются и другие небольшие социалистические группы, а именно меньшевики-интернационалисты, фракция меньшевистской партии[36]; Iedinstvo, партия Плеханова и крайне провоенная меньшевистская партия[37]; трудовики, или народные социалисты, полусоциалистическая партия[38]; объединенные социал-демократы-интернационалисты (партия Горького)[39] и т. д.

Максималисты – небольшая группа, ответвление Партии социалистов-революционеров. Их программа – практически аграрный анархизм[40].

То, что большевики – не анархисты, а социалисты с политической, а не чисто экономической программой, лучше всего доказывается тем, что они с оружием в руках выступили против попыток анархистов прибегать к безответственному захвату собственности.

Советы были совершенно естественной формой организации для русских масс, которая была принята из-за их долгого опыта примитивных коммунистических учреждений. Они обязаны своей сильной властью над людьми тому, что Советы – самые демократические и чувствительные политические органы из когда-либо изобретенных человечеством.

Советы напрямую представляют небольшие единицы населения, один депутат приходится на каждые пятьсот человек[41]. Он избирается на основе равного избирательного права, тайного голосования, с полным правом отзыва. Совет не избирается с постоянной периодичностью. Отдельные делегаты, однако, могут быть отозваны и переизбраны своими избирателями в любое время. Поэтому облик Совета немедленно регистрирует чувства народных масс. Советы опираются непосредственно на рабочих на фабриках, на солдат в окопах и на крестьян на полях.

В каждом городе есть объединенный Совет солдатских и рабочих депутатов[42]. В различных районах города также есть районные советы. В губерниях, уездах и некоторых деревнях есть крестьянские советы. Всероссийский съезд Советов состоит из делегатов губернских советов, которые также могут избираться непосредственно, в пропорции один делегат на двадцать пять тысяч избирателей[43].

Всероссийский Совет[44] обычно собирается примерно раз в три месяца. Он избирает Центральный исполнительный комитет, который служит в стране парламентом. Центральный исполнительный комитет состоит из без малого трехсот членов. Центральный исполнительный комитет избирает народных комиссаров[45], составляющих кабинет или правительство. Один из них – Троцкий, другой – Луначарский[46] и так далее. Комиссары – это просто председатели коллегии каждого правительственного ведомства. Ленин – председатель комиссаров.

Предназначение советов – не просто представлять ту или иную территорию, но и служить классовым органом, выражающим прежде всего интересы рабочего класса.

Советы – единственная организованная сила в России, которая решительно стоит на антигерманских позициях. Достаточно сказать, что они противоположны по всем пунктам, и правительства этих стран не могут ужиться.

Стоит запомнить еще один важный момент: оба Временных правительства[47] существовали лишь до тех пор, пока их терпели советы.

Глава 6

Демократическое совещание

Когда контрреволюция под руководством генерала Корнилова достигла своего апогея, а сбитая с толку внутренними и внешними врагами Россия неистово металась то в одну, то в другую сторону и в своей растерянности допустила падение Риги, Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов потребовал созыва Демократического совещания, которое должно было предшествовать Учредительному собранию, сделав дальнейшую контрреволюцию невозможной[48].

Соответственно, примерно через месяц тысяча шестьсот делегатов со всех концов России ответили на призыв. Вечер в середине сентября был холодным, капли дождя блестели на тротуарах и хлестали по огромной статуе Екатерины на маленькой зеленой площади перед входом в Александринский театр, пока делегаты проходили мимо длинных шеренг солдат, торжественно демонстрировали свои удостоверения и исчезали внутри ярко освещенного огромного здания.

Наша маленькая армия репортеров, из которых примерно полдюжины говорили по-английски, прошла к служебному входу позади зала, поднялась по множеству темных ступенек, спустилась еще по одной длинной лестнице, на цыпочках прокралась за кулисы и наконец очутилась в оркестровой яме, где нам приготовили места.

За длинными столами на сцене сидел президиум, за ним – весь Петроградский совет[49], а в партере и на галереях – делегаты. Присутствовали почти все революционные вожди, а также представители Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов солдатских и рабочих депутатов, Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов крестьянских депутатов, провинциальных и областных советов, профессиональных союзов, армейских и фронтовых комитетов, рабочих и всесословных кооперативов, железнодорожников, почтово-телеграфных служащих, торгово-промышленных служащих, свободных профессий (врачи, адвокаты и т. д.), земств, казаков, журналистов и национальных организаций, в том числе украинцев, поляков, евреев, латышей, литовцев и т. д. Подобный орган еще никогда не собирался в России.

Ложи, которые ранее предназначались исключительно для членов царской семьи, были заполнены иностранными дипломатами и другими почетными гостями. С этих лож свисали пламенные революционные знамена. Царский герб и другие императорские символы были сорваны со стен, оставив поразительные серые пятна посреди богатой палитры золота, слоновой кости и пурпура. Мы едва успели оглядеться, как председатель Чхеидзе[50] официально открыл совещание, и Керенский вышел вперед, чтобы выступить с речью. Весь день по Петрограду летали слухи о том, что он не будет присутствовать и что он не одобряет совещания. Во всем зале ощущалось сдержанное волнение, вызванное его появлением.

Только люди большой яркости могут заставить аудиторию затаить дыхание так, как это удалось Керенскому, когда он быстро проходил по сцене. Он был одет в простой коричневый военный костюм без единой латунной пуговицы или погона, которые бы выдавали в нем главнокомандующего российской армией и флотом и министра-председателя Российской республики. Каким-то образом непритязательность лишь подчеркивала его высокое положение. Характерно, что он проигнорировал трибуну и направился к проходу со сцены к партеру. Это создавало эффект редкой близости между оратором и его аудиторией.

– На Государственном совещании, – начал он, – я был только представителем власти и не мог об этом забывать, но здесь я Tavarish («товарищ»). Если здесь есть те, кто мог бы бросить мне лично упреки и клевету, которые слышались в последнее время… (имея в виду корниловское выступление)[51]

– Есть, есть! – прервали его.

Керенский отступил назад, будто его ударили, и весь энтузиазм схлынул с его лица. Поражала крайняя чувствительность этого человека после стольких лет революционной борьбы. Глубоко сознавая холодность, даже враждебность своей аудитории, он мастерски играл на этом – ораторским искусством, мольбами, странной неиссякаемой внутренней энергией. Его лицо, голос и слова стали трагическими и безрадостными, а затем постепенно вспыхнули огнем, стали сияющими, торжествующими; перед величественным размахом его чувств всякое сопротивление было наконец сметено.

– В конце концов, мне совершенно безразлично, как относятся ко мне – важна только революция. Мы здесь не для того, чтобы осыпать друг друга личными упреками!

Да, это было правдой, и, пока он говорил, все в зале это