Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

type="note" l:href="#n_83">[83] было плохим, Временное правительство – еще хуже, а теперь эта страшная диктатура пролетариата. Это было слишком; для них это было невыносимо.

Небольшой группкой мы сели на подоконник. Один из юнкеров сказал, что хочет отправиться во Францию, «где люди живут прилично». Другой спросил, как лучше всего попасть в американскую армию. Одному из них было не больше восемнадцати. Он сказал мне, что на случай, если они не смогут удержать дворец, он «оставил одну пулю для себя». Остальные говорили то же самое.

Кто-то предложил показать друг другу памятные вещи. Мы вытащили все то немногое, что имели при себе. Я помню серебряный кавказский кинжал, подаренную царем короткую саблю и кольцо с надписью: «Бог, царь и дама». Когда разговор затих, они показали нам Золотую гостиную, которой очень гордились. По их словам, это один из прекраснейших залов всей Европы. Они щедро сдабривали речь французскими фразами, чтобы показать себя людьми «культуры». Россия на несколько столетий обогнала этих утонченных юнцов…

Пока мы тихо беседовали, вдруг раздался выстрел, и мгновение спустя началась дикая неразбериха; юнкера бросились во все стороны. Через окна фасада мы видели, как люди бегут и падают лицом вниз. Мы подождали пять минут, но никаких войск не показалось, и никто больше не стрелял. Пока юнкера все еще стояли с винтовками в руках, появилась одинокая фигура: одетый в обычную гражданскую одежду человечек с огромной камерой. Он прошел по площади, встал в точке, где стал бы хорошей мишенью для обеих сторон, и неспешно расставил свою треногу, чтобы фотографировать женщин-ударниц[84], которые строили из зимнего запаса дров для дворца хлипкую баррикаду перед главным входом. Их было около двухсот, а юнкеров на все здание – около полутора тысяч. Не было совсем никакой еды и очень мало боеприпасов.

В полшестого мы решили отправиться в Смольный, чтобы присутствовать на открытии нашумевшего заседания Всероссийского съезда Советов.

Проходя под Красной аркой[85], мы наткнулись на группу солдат-большевиков, обсуждавших план штурма дворца. «Плохо то, – сказал один, – что там дежурит женский батальон: скажут, что мы расстреливали русских женщин…»

В Смольном разгорелась словесная схватка между меньшевиками и социалистами-революционерами, с одной стороны, и левыми эсерами, большевиками и меньшевиками-интернационалистами – с другой. Первые утверждали, что все важные вопросы нужно отложить до созыва Учредительного собрания, но большинство собравшихся не желали их слушать. Наконец вдохновенный оратор[86] заявил, что крейсер «Аврора» в этот самый момент обстреливает Зимний дворец, и если восстание не будет немедленно остановлено, делегаты от партий меньшевиков и социалистов-революционеров вместе с некоторыми членами Городской думы безоружными пойдут под обстрел погибать вместе с Временным правительством.

Это стало полной неожиданностью для многих делегатов, которым предстояло стать жертвами, но все же некоторые из них импульсивно последовали за оратором; другие ерзали на своих местах с видом людей, которые думают, что партийные принципы завели их слишком далеко. При всей своей драматичности это происшествие не оказало большого влияния на общее собрание; через пять минут после ухода делегатов заседание продолжилось как ни в чем не бывало. Солдаты, казалось, считали это особенно удачной шуткой, они продолжали хлопать друг друга по спине и хохотать.

Разумеется, мы последовали за ринувшимися наружу делегатами.

Трамваи не ходили, а до Зимнего дворца было две мили. Огромный грузовик как раз выезжал из Смольного. Мы остановили его и забрались в кузов. Как обнаружилось, нашими спутниками были несколько матросов и солдат, а также боец из Дикой дивизии в своем живописном длинном черном плаще. Они весело предупредили, что нас, скорее всего, всех убьют, и велели мне снять со шляпки желтую ленту, так как по нам могут стрелять.

Нашим попутчикам предстояло распространять листовки по всему городу, особенно вдоль Невского проспекта. Пачки с воззваниями были навалены на полу грузовика вместе с оружием и боеприпасами. Пока мы громыхали по широким тускло освещенным улицам, листовки кидали в толпу. Люди бросались на мостовую, хватая их прямо с камней. В полумраке мы могли разобрать только заголовки:

К гражданам России! Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов Военно-революционного комитета[87].

Перед уходом из Смольного я получила пропуск от вновь знаменитого Военно-революционного комитета. В моем пропуске значилось:

№ 1

Военно-революционный комитет Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов разрешает Tavarishe Луизе Брайант свободный проезд по городу.

Подписано председателем и секретарем Военно-революционного комитета и заверено печатью Военного отдела.

Там, где Екатерининский канал[88] пересекает Невский, часовые сообщили шоферу, что дальше ехать нельзя. Поэтому мы выпрыгнули – и стали свидетелями самого фантастического политического представления, которое когда-либо случалось в истории.

Посреди Невского сбились в кучу делегаты партий социалистов-революционеров и меньшевиков. Они успели собрать вокруг себя жен, друзей и тех членов Городской думы, которые не принадлежали к большевикам, левым социалистам-революционерам или меньшевикам-интернационалистам, – так что их число перевалило за двести. Было два часа ночи…

Признаюсь, нас весьма поразили эти потенциальные мученики; любая группа безоружных людей, протестующих против вооруженной силы, производит сильное впечатление. Однако вскоре мы не могли не задаться вопросом, отчего они не идут на смерть, раз уж решились, тем более что Зимний дворец и Временное правительство могли пасть в любую минуту.

Разговорившись с мучениками, мы с удивлением обнаружили, что они с большой разборчивостью относились к тому, как именно им предстоит умереть; более того, они пытались убедить матросов-часовых, будто Военно-революционный комитет разрешил им пройти. Хотя наше уважение к их мужеству поубавилось, интерес к своеобразным политическим уловкам резко возрос; было очевидно, что меньше всего им хотелось умереть, хоть они и продолжали кричать об этом во все горло.

– Дайте пройти! Дайте нам пожертвовать собой! – кричали они, словно непослушные дети.

Дорогу преграждали только двадцать дюжих матросов, и, сколько бы доводов они ни приводили, делегаты продолжали упорствовать.

– Пойдите домой и выпейте яду, – советовали они шумным государственным деятелям, – но даже не думайте здесь умирать. Нам приказано этого не допустить.

– Что вы сделаете, если мы рванемся вперед? – спросил один из делегатов.

– Может быть, и всыпем вам как следует, – ответили матросы, – но убивать никого не будем, ни за что на свете!

На этом дело, похоже, и закончилось. Прокопович, министр продовольствия[89], вышел вперед и дрожащим голосом объявил:

– Товарищи, вернемся, не позволим стрелочникам нас убить![90]

Смысл его слов был непостижим для моего простого американского ума, но мученики, похоже, все прекрасно поняли: они двинулись туда, откуда пришли, и обосновались в Городской думе[91].

Стоило нам показать свои пропуска, матросы как по волшебству улыбнулись и молча пропустили нас вперед. У Красной арки солдаты сообщили нам, что Зимний дворец только что сдался. Мы