Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

побежали через площадь вслед за большевистскими войсками. Несколько пуль просвистели мимо, но невозможно было сказать, с какой стороны они прилетели. Все окна были освещены, словно шел праздник, и внутри виднелись людские силуэты. Был открыт только небольшой вход, и мы протиснулись сквозь узкую дверь.

Внутри юнкеров разоружали и отпускали на свободу. Они должны были выходить сквозь дверь, через которую мы вошли. Юнкера, которых мы видели днем, узнали нас и приветливо махали руками. На их лицах читалось облегчение: все закончилось, и они забыли о последнем патроне, который приберегали для себя…

Служители дворца выдавали министров Временного правительства, и их быстро вытаскивали из всяких потайных комнат и ходов. Их отправили в Петропавловскую крепость.

Больше всех меня впечатлил Терещенко[92]. Он выглядел таким нелепым и неуместным, таким ухоженным и возмущенным.

Разоружили и женский полк[93], насчитывавший около двухсот человек, которым сказали идти домой и переодеться в женскую одежду.

Каждого выходившего из дворца обыскивали, независимо от того, на чьей он был стороне. Повсюду лежали бесценные сокровища, и было велико искушение захватить что-нибудь на память. Я всегда была рада, что оказалась там той ночью, ведь позже появилось столько рассказов о грабежах. На самом деле казалось естественным, что они должны были бы случиться, и тем более удивительным и похвальным было то, что этого не произошло[94].

Молодой поручик-большевик стоял у единственной незапертой двери, а перед ним – огромный стол. Двое солдат производили обыски. Пока все это происходило, поручик произносил что-то вроде проповеди. Я записала часть его речи:

– Товарищи, это народный дворец. Это наш дворец. Не воруйте у народа… Не позорьте народ…

Забавно было смотреть, что взяли эти громадные простые солдаты – сломанную рукоятку китайского меча, восковую свечу, вешалку для пальто, одеяло, потертую диванную подушку. Они выкладывали все это, краснея от стыда, – ни одна вещь не имела хотя бы малейшей ценности!

Около пяти часов утра того же дня мы покинули Зимний дворец и отправились в Городскую думу. Здесь мы застали возмущенных и уже далеко не готовых к самопожертвованию политиков, которые яростно формировали то, что они изобретательно решили назвать Комитетом спасения Родины и революции.

Вскоре после того как Зимний дворец попал в его руки, советское правительство превратило его в народный музей.

Глава 9

Учредительное собрание

Я уверена: мало какое событие в России вызвало столько путаницы у нас, как история с Учредительным собранием. И для этого замешательства есть веская причина. Я тогда очень внимательно следила за политическими новостями и все равно с трудом могла разобраться. Радикальные партии месяцами кричали о созыве Учредительного собрания – фактически с первой революции. В конце концов его созвали, тут же распустили, и в стране это не вызвало ни малейшего отклика!

Главная причина была, конечно, в том, что Учредительное собрание проголосовало против Советов. И для них это было довольно честным испытанием. Если какая-либо сила в России и могла их сломить, то это сделало бы Учредительное собрание, но оно рассыпалось при первой же попытке.

«Как это произошло?» – спросил удивленный мир. На штыках? И да и нет. Это произошло потому, что народ был с Советами, а штыки были в руках народа; не было силы, которая могла бы им противостоять.

Делегатов Учредительного собрания избирали по спискам, составленным в сентябре, а само его созвали только в январе следующего года. Выборы прошли в ноябре. Система выборов в России тогда была такова: голосуют за партию и программу, кандидатов выдвигает Центральный комитет партии. Так вот, большинство делегатов Учредительного собрания оказались социалистами-революционерами, но к выборам сама партия раскололась. Большинство присоединились к левым социалистам-революционерам, но в Центральном исполнительном комитете все еще доминировало правое крыло партии. Поэтому делегаты Учредительного собрания уже не отражали реальных настроений страны. Более того, выборы проводились через две недели после большевистского восстания, когда страна еще не полностью сместилась влево, а большевизм еще не успел утвердиться. К январю, когда собрание наконец состоялось, страна этот поворот уже завершила. Иными словами, были проведены выборы в высший орган власти, которого уже не могло существовать.

Мария Спиридонова, чьи связи с крестьянами были прочнее, чем у кого-либо из моих знакомых в России, рассказывала мне, что многие крестьяне вообще не голосовали, а делегаты не хотели приезжать. Им было ясно только то, что Советы солдатских и рабочих депутатов должны продолжать работу – независимо от того, что решит Учредительное собрание. Волне большевизма потребовались четыре или пять недель, чтобы добраться до разных центров, но, когда это произошло, результат был именно таков. Насколько я могла судить по всем доступным мне источникам информации, народ требовал передать всю власть Советам – без всяких оговорок.

Вскоре после большевистского восстания в Петрограде состоялся Всероссийский крестьянский съезд[95]. Большинство приехавших делегатов были правыми социалистами-революционерами – за три дня они присоединились к левому крылу, избрали председательницей Спиридонову и примкнули к Советам, отправившись всем съездом к Смольному. Было два Всероссийских крестьянских съезда; оба поступили одинаково[96].

Вожди большевиков не знали, насколько сильным окажется Учредительное собрание, но со временем стало ясно одно – Советы и Учредительное собрание полностью отменяли друг друга. Главное различие между этими двумя органами состояло в том, что в Учредительное собрание входили кадеты, а ведь именно ради их свержения и совершилась Ноябрьская революция[97].

Я присутствовала на открытии Учредительного собрания; это было потрясающее представление от начала до конца. Делегаты собрались около восьми часов, и воздух буквально трещал от напряжения. Было чрезвычайно трудно достать билеты, и Таврический дворец был переполнен. Я сидела прямо над президиумом в небольшой галерее, отведенной для репортеров.

Мимо проходил Линдхаген[98], социалист и мэр Стокгольма, и прошептал нам: «Это будет настоящее шоу Дикого Запада… все здесь вооружены».

Чернов, председатель Учредительного собрания

Председателем избрали Виктора Чернова[99], который некогда пользовался огромным авторитетом среди крестьян, но лишился их доверия, выступив на Демократическом совещании за коалицию. Всякий раз, когда он говорил, слева шипели и шикали. Церетели был единственным членом Учредительного собрания, которого обе стороны слушали с уважением[100]. Церетели – великий человек, лучший из всех вождей умеренных социалистических партий. Я никогда не могла понять, почему Керенский, а не Церетели при Временном правительстве возглавил нацию. Церетели возвышается над Керенским, как Линкольн над Бьюкененом или Кливлендом[101]. Но партии центра и их вожди никогда не могут устоять во время революции, и Церетели пал со всеми прочими.

При открытии Учредительного собрания Свердлов[102], председатель Центрального исполнительного комитета Советов – нового парламента – зачитал следующую декларацию, которую советское правительство требовало от Учредительного собрания принять в