Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

не только не сочувствуют ему, но обычно активно ему противостоят. Так и Бабушка, которая долго выступала за политическую революцию, отказалась от следующего логического шага – классовой борьбы. Это вопрос возраста. Если бы Джулия Уорд Хау дожила до восьмидесяти, она вряд ли стояла бы в пикете за избирательное право для женщин перед Белым домом, хоть в молодости и написала «Боевой гимн Республики»[117].

Глава 11

Керенский

Керенский снова в центре внимания! Он посещает мировые столицы и якшается с властителями мира![118] Новый Керенский, как говорят, отрастил бороду, чтобы скрыть свою слишком очевидную молодость. Социалист Керенский оставляет политику, чтобы приехать и объяснить значение революции! Ах, ну и отлично – мир действительно нуждается в объяснении. Но кто, в какой стране и на каком языке может объяснить самого загадочного Керенского?

Я была в России, когда он был на пике своей политической карьеры, срывал овации и жил в царском дворце. Это была головокружительная карьера – от Корниловского мятежа до Октябрьской революции – всего три месяца, пока переодетый Керенский не сбежал[119]; за ним последовали лишь несколько политических лидеров и горстка казаков, которые его покинули и попытались сдать большевикам. Он не смог собрать ни одного полка солдат, ни одной роты матросов; рабочие, которых он вооружил, чтобы отразить Корнилова, обратили против него то самое оружие. Даже реакционеры жаждали его погибели. Его верный друг генерал Краснов[120] посоветовал ему сдаться после того, как казаки потерпели поражение в Царском Селе. Он попросил немного времени, чтобы «успокоиться», и тут же сбежал, оставив своих смущенных покровителей объясняться. Возможно, ни один народный герой не покидал сцену столь же позорным образом. Революционеры были удивлены и обижены. О чем он думал, начиная гражданскую войну – выступив с казаками против народа? Разве не за это он заклеймил Корнилова предателем? Разве не объединился он с теми, против кого боролся всю жизнь?

Прошла неделя. «Воля народа»[121] опубликовала истерическое письмо, пришедшее из его убежища. Оно начиналось словами: «Это говорю я, Александр Керенский!» Он просил народ усмирить узурпаторов; жизнь шла своим чередом. В том же номере «Воли народа» была редакционная статья с извинениями за письмо, в которой говорилось, что Керенский – больной человек, окончивший свою политическую карьеру; к нему следует относиться снисходительно. И это «Воля народа» – официальный орган Керенского![122]

Полгода – почти восемь месяцев, если точнее – от него больше не поступало никаких известий. Время от времени задаешься вопросом, что же могло с ним случиться. Вспоминаешь, что он всегда болел, и думаешь, что, возможно, бедняга умер. Внезапно ошеломляющие заголовки сообщают, что он в Лондоне, в Париже, в Вашингтоне! Александру Федоровичу Керенскому не сидится на месте. Пока я это пишу, у меня такое чувство, что все сказанное станет древней историей в свете новых бурных событий в карьере этого замечательного деятеля. Возможно, он будет сниматься в кино, но любимцем гостиных не станет; он не столь образован, как Ленин или Троцкий. Он говорит только по-русски и немного по-французски, тогда как они владеют многими языками, разбираются в классике и даже могут поболтать о музыке. Троцкий похож на Падеревского[123], а Ленин – на Бетховена. Какие у него шансы? Тем не менее Керенский по натуре артист; министры в Зимнем дворце утверждали, что он мешал им спать, всю ночь распевая арии из опер.

Я испытывала огромное уважение к Керенскому, когда он возглавлял Временное правительство. Он так страстно пытался удержать Россию от распада – и кому в тот час удалось бы этого добиться? Ни одна группа никогда не поддерживала его целиком.

Он пытался нести на своих хрупких плечах вес целой страны, удержать фронт против немцев и усмирять враждующие политические фракции. Ураган становился сильнее и сильнее. Керенский потерял равновесие и полетел вверх тормашками.

Все в России оказалось совсем не таким, как я ожидала. Мне говорили, что русские всецело поддерживают войну, а на месте я слышала только разговоры о мире, и слова солдат были непохожи на речи воинов. Условия на фронте внушали тревогу: не хватало боеприпасов, еды и одежды. Солдаты стояли по колено в грязи и роптали. У многих не было шинелей, а дождь лил холодной отвратительной моросью; у многих не было сапог. Один полк три дня обходился без еды, если не считать нескольких морковок, выкопанных в поле за линией фронта. Когда армия оказывается в настолько критическом положении, случиться может все что угодно.

Это было в октябре. В Петрограде из Эрмитажа вывозили все художественные ценности, срывая старинные гобелены со стен Зимнего дворца. Всю ночь мимо моего окна проезжали повозки, нагруженные бесценными древними сокровищами, которые отправляли в Москву для хранения в Кремле. Что это могло означать, кроме эвакуации? С некоторых заводов даже вывезли станки. В Совете Российской республики Троцкий встал и спросил, почему Петроград готовятся сдать немцам. Во всех речах сквозил один и тот же смысл – мир. И сквозь всю эту суматоху двигался Керенский, далеко не спокойный, время от времени срываясь и крича с трибуны в равнодушные уши: «Я обреченный человек. Я не могу долго выдержать!»

Именно через Бабушку я познакомилась с Керенским. Однажды днем она дала мне записку, и я отправилась в его кабинет брать интервью. Дружелюбная русская девушка, одна из многочисленных секретарш Зимнего дворца, заверила меня, что все устроит. Личный секретарь Керенского, доктор Соскис[124], отсутствовал целую неделю. Я была рада, потому что для корреспондентов он был настоящей чумой. Моя подруга исчезла в глубинах кабинета, потом прибежала обратно.

– Ах, вам повезло! – воскликнула она. – Он сказал, чтобы вы заходили прямо сейчас.

Мы вошли в прекрасную маленькую личную библиотеку Николая II. Керенский лежал на кушетке, закрыв лицо руками, как будто он внезапно заболел или был полностью опустошен. Мы постояли там минуту или две, а затем вышли. Он нас не заметил.

Я успела обратить внимание на некоторые любимые книги царя, проходя мимо полок с разными классическими произведениями и собранием сочинений Джека Лондона[125] на английском языке.

– С вашим министром-председателем, должно быть, что-то неладно, – заметила я. – Я слышала, как он выступал в Совете Российской республики несколько дней назад, и посреди речи выбежал с трибуны и разрыдался.

– Я знаю, – сказала она. – Он действительно истеричен. Если он не плачет там, то плачет здесь. И он так ужасно одинок… Я хочу сказать, он не может ни на кого положиться.

Затем она перечислила мне все его болезни. По ее словам, у него были серьезные проблемы с желудком, сильно пораженные легкие и больные