Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

почки. Он держался только на обезболивающих и коньяке. Осторожный корреспондент Эрнест Пул рассказывает то же самое в своей последней книге о России[126]. Казалось невероятным, что именно этот человек держал в руках бразды правления огромной бурлящей Россией.

– Надолго ли его хватит? – вырвалось у меня.

Она ответила с той кажущейся отрешенностью, которая так свойственна русским:

– Ну конечно, ненадолго. Однажды мы проснемся и обнаружим, что Временного правительства больше нет.

Две недели спустя ее предсказание сбылось.

Через несколько дней после моего неудачного визита к Керенскому курьер принес мне большой важного вида конверт с официальным приглашением на интервью.

Керенский. Это его любимая фотография, которую он мне подарил со своим автографом за неделю до свержения

Керенский делал все возможное, чтобы поддержать моральный дух армии. Каждую неделю он ездил на фронт, посещал окопы и выступал с речами, но разлад только рос. Офицеры отказывались работать с солдатскими комитетами; вспыхнул открытый конфликт. Керенский ничего не мог предложить солдатам; никаких мирных планов не существовало.

Он выступал за коалицию, а они были против. Он не решался отдать крестьянам землю. Все были недовольны.

При каждом возвращении из таких поездок он приходил во все большее уныние. Он вполне откровенно признавал: «Народные массы слишком измотаны экономически, чтобы долго продолжать сражаться. И я вовсе не имею в виду, – добавил он серьезно, – что революция или революционная армия потерпела неудачу».

Однажды, когда должен был ехать на фронт, он вместо этого отправился в Тобольск, чтобы навестить царя[127]. Царь удивил его необычайной сердечностью. Керенский рассказал, что он обращался с ним почти как с любимым министром, и это поставило его в неловкое положение. Царица же держалась высокомерно с караульными, и они чувствовали себя оскорбленными. Керенский поговорил об этом с царем, и тот согласился, что ей следует быть любезнее. Бедный слабый Николай – всю жизнь он считал своим обязательством соглашаться с последним собеседником. Если он действительно мертв, любопытно, каким был его разговор с его красным палачом[128].

Охрана с подозрением относилась к одной из великих княжон. По их словам, они случайно подслушали, как она говорила о Дане, Либере и Гоце, трех политических союзниках Керенского, и посчитали, что этот разговор следует расследовать: «Это было так похоже на немецкий…»

В Петрограде широко ходили слухи, что Керенский собирается жениться на известной русской актрисе[129]. Этот слух и Керенский, и актриса отрицали, что было излишне, поскольку оба уже были женаты и не начинали никаких бракоразводных процессов. Госпожа Керенская не жила в Зимнем дворце, и ее никогда не видели вместе с мужем. Она тихо обитала в другом районе города со своими двумя детьми. Каковы бы ни были их отношения, она была глубоко предана мужу. После падения Временного правительства ее арестовали за то, что она срывала со стен большевистские плакаты – голыми руками. Солдат, который отвел ее в тюрьму, узнал, кто она такая, как только начался допрос, и глубоко раскаялся. Он сказал, что может понять ее поступок в тех обстоятельствах и умолял ее отпустить. Эта просьба была немедленно удовлетворена.

Керенский видел надвигающуюся классовую борьбу, но не понимал, как определить момент ее начала. Во время последнего интервью, которое он дал в качестве министра-председателя, он сказал: «Запомните, это не политическая революция. Она не похожа на французскую. Это экономическая революция, и в России будет необходима глубокая переоценка всех классов. И это очень сложный процесс для разных национальностей в России. Учтите, что французская революция заняла пять лет, и что Францию населял один народ, что Франция размером с один из наших округов. Нет, русская революция не закончилась – она только начинается»[130].

В тот день он сделал другое заявление – и вряд ли отказался бы от него и сейчас. Оно касалось материальной помощи Америки России. Я спросила его, как Америка могла бы помочь России.

– Во-первых, – ответил он, – попытаться понять нас. Понять душу русского народа и то, через что он проходит. И во-вторых, – он улыбнулся, – посылая нам обмундирование, оборудование и деньги.

Корреспондент Associated Press[131], сидевший рядом со мной, спросил его, не пригодятся ли американские солдаты. Он сказал, что это невозможно: слишком велики трудности с перевозкой, да и людей в России хватает – нет лишь припасов.

Русские политики здесь[132] утверждают, что Керенский теперь поддерживает японскую интервенцию, но его лондонский секретарь это отрицает. Тем временем массы, насильно изгнавшие его из родной страны, продолжают свою борьбу, уже вовсе с ним не считаясь.

Глава 12

Два министра государственного призрения – Панина и Коллонтай

Графиня Панина

После революции министрами государственного призрения были две женщины – графиня Панина и простая гражданка Александра Коллонтай[133].

Обеих женщин я хорошо знаю и уважаю – но по совершенно разным причинам. Графиня Панина находилась в Петропавловской крепости, когда я впервые с ней встретилась. Она отказалась отдать девяносто тысяч рублей государственных средств, которые были у нее на руках, когда большевики пришли к власти[134]. Ее процесс стал одним из самых громких в истории революционных трибуналов.

Молодая русская девушка, активная работница партии меньшевиков, которая сидела рядом со мной во время суда над Паниной, сделала меткое замечание:

– Да, – сказала она, – Панина действительно любит бедняков. Она думает, что они почти так же хороши, как и другие люди.

В этом и заключается принципиальное различие между Паниной и Коллонтай, и именно поэтому одну из них так любят, а другую после сурового испытания революцией общественное мнение списало со счетов.

И все же у Паниной есть и хорошие стороны. Будучи либералкой, она много сделала для борющейся России во времена царизма. Ее Norodny Dom – «Народный дом» – был единственным Norodny Dom в России, где хорошие концерты были достаточно дешевы, чтобы туда могли ходить простые люди. Она никогда не боялась новых и трудных начинаний. Это она ввела народные лекции и школы для взрослых. Если бы все члены ее кадетской партии были на ее уровне, они смогли бы избежать своей нынешней дурной славы. Ленин в одной из своих брошюр назвал ее «одним из самых умных защитников капиталистической системы»[135].

Внешне Панина напоминает Джейн Аддамс[136]. Она средних лет и носит строгую одежду английского покроя. Но ее платье как-то совсем не соответствует ее личности. Она веселая и смешливая и любит рассказывать забавные анекдоты о революции.

Александру Коллонтай графиня считает своим злейшим политическим противником. В июле Коллонтай сидела в Петропавловской крепости[137], а Панина была министром государственного призрения; к октябрю они поменялись местами.

– Я с большим удовольствием последовала по ее стопам, – смеясь, сказала Панина. – Большевики – это далеко не