Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

– Как вам нравится здесь, во дворце?

– Отчего же, – ответила она простодушно и без колебаний, – мне здесь совсем не нравится. Во дворцах есть что-то, что напоминает мне о тюрьме. Всякий раз, когда я выхожу в коридор – вы обратили внимание на коридор? – мне кажется, будто я снова в тюрьме; он такой мрачный, отталкивающий и темный. Лично мне хотелось бы иметь где-нибудь маленький домик, в котором были бы цветы на подоконнике и как можно больше солнечного света. Я хотела бы отдохнуть. Но я остаюсь здесь, потому что «этот человек» так желает.

«Этим человеком» был Керенский.

Между Бабушкой и Керенским была трогательная дружба. В стремительном водовороте событий старушка рисковала быть забытой, когда люди перестали праздновать падение Романовых. Но Керенский не забыл. Он убедил ее, что она очень нужна новому правительству России. Он спрашивал ее советов по разным вопросам, но вряд ли когда-либо им следовал. Он много раз публично воздавал ей почести, и она любила его словно сына.

Я много раз после этого встречалась с Бабушкой и узнала, почему она жила в этой задней комнате на верхнем этаже Зимнего дворца. Во-первых, потому что она сама выбрала это место. Ей предложили на выбор разные красивые квартиры, и она отвергла все, кроме этой простой комнаты. Она настояла на том, чтобы ее кровать и все вещи втиснули в крошечное помещение, и всегда обедала именно там. Я не знаю, были ли тому причиной долгие годы заключения или ее простота и близость к народу. Возвращаясь из Сибири, она написала небольшую автобиографию[114], в которой рассказала:

Когда я мысленно оборачиваюсь назад, к своей прошлой жизни, прежде всего вижу себя маленькой пятилетней девчонкой, которая все время страдала и болела сердцем

за кого-нибудь: то за кучера, то за горничную, то за работника, то за угнетаемых крестьян (ведь тогда в России еще было крепостное право). Впечатления народного горя так крепко запали в мою детскую душу, что потом не покидали меня уже во всю жизнь.

Ее описание того, каково это – быть свободной, – по-настоящему трогало. Это чувство не было ей знакомо, пока не принесли весть о революции. «Чем дольше длилась война, – писала она, – чем ужаснее были ее последствия, чем ярче выявлялась подлость правительства – тем яснее была неизбежность прозрения демократий всех стран, тем ближе стояла и наша революция.

Я ждала удара колокола, возвещавшего свободу, я дивилась, что удар этот заставляет ждать себя. Когда же в ноябре прошлого года[115] взрывы негодования раздавались один за другим, когда гневные возгласы передавались от одной группы населения к другой, я уже стояла одной ногой в сибирской кибитке и только жалела о том, что санная дорога быстро портится.

Четвертого марта пришла телеграмма ко мне в Минусинск, возвестившая мне свободу. В тот же день я была по дороге к Ачинску, первому пункту на железной дороге. От Ачинска началось мое непрерывное общение с солдатами, крестьянами, рабочими, железнодорожными служащими, учащимися и полчищами дорогих мне женщин».

Бабушка была уверена, что Учредительное собрание соберется и сформирует правительство, а Керенский должен стать первым президентом. Она намеревалась объехать Россию в рамках своего рода президентской кампании. Разумеется, я хотела поехать с ней. Вокруг Бабушки всегда толпилось много людей, поэтому она сказала мне подойти пораньше утром, чтобы мы могли поговорить наедине.

Мы ходили с ней взад и вперед по коридору. Мне особенно запомнились ее слова: «Если что-то ужасное случится с моей страной, виноваты будут не трудящиеся, а реакционеры». Она боялась серьезной контрреволюции, но, казалось, не знала, как и когда она разразится.

Катерина Брешковская, Бабушка революции. «Старуха Брешковская, которая желает навсегда остаться вашей подругой»

Я рассказала, что пришла с двумя целями. Во-первых, я хотела проехаться с ней по стране, а во-вторых, чтобы встретиться с Керенским. Она остановилась и посмотрела на меня.

– Вы очень наивны, – сказала она.

– Вы тоже были наивны, – ответила я, – когда возили бомбы через всю страну.

Бабушка снова остановилась и весело рассмеялась.

– Верно, – признала она. – Ну что ж, посмотрим, что можно сделать. Теперь о поездке. В моем вагоне места не хватит. Вы сможете найти другой?

Затем она начала описывать тяготы путешествия, которые, как я не без оснований полагала, я могла бы вынести не хуже Бабушки, поскольку она была очень хрупкой и выглядела намного старше своих лет. В конце нашей беседы она дала мне записку и отправила вместе с какой-то девушкой к Керенскому.

Бабушка – женщина пожилая и очень забывчивая. Часто днем она уже не помнила, что говорила утром. Однажды я провела очень забавный день в Зимнем дворце, не выполнив ни одного из намеченных дел. У меня была назначена встреча с Бабушкой на десять часов утра. В десять она спала. В полдвенадцатого я вошла, и мы начали беседу. Через пять минут пришли три французских офицера засвидетельствовать свое почтение. Бабушка сказала, что они задержатся всего на минутку, но они остались на два часа. Все это время я ждала в соседней комнате с молодым офицером, тремя девушками, двумя старушками и несколькими разными чиновниками. Мы обсуждали все – от психоанализа до причин, которые мешают американским писателям писать лучше. Офицер дал мне письма к своим знакомым на юге и с истинно русским гостеприимством – ничего обо мне не зная – пригласил остаться у них на неопределенный срок.

В три часа появилась Бабушка и оказалась поражена, увидав меня. Мы вернулись в ее комнату и выпили чаю с черным хлебом. Мне хотелось бы, чтобы те, кто писал о ней все эти нелепые истории, могли увидеть ее такой, какой я ее видела тогда: с короткими седыми волосами и в крестьянской одежде; все в ней было просто и непритязательно.

У нее был план просветительской работы, одобренный президентом Вильсоном, и большой фонд, предоставленный американскими благотворителями[116]. Однако солдаты и рабочие почему-то этого не поняли. Ее обвинили в использовании средств в политических целях, якобы реакционных и антисоветских. Произошло печальное недоразумение, которое, вероятно, спровоцировало слухи о том, что Бабушку арестовали большевики. Ничего подобного не происходило. Я не думаю, что кто-либо в России когда-либо думал навредить Бабушке, хотя она, должно быть, была введена в заблуждение и поверила слухам: некоторое время после падения Временного правительства она скрывалась, но позже спокойно жила в Москве.

Нет ничего странного в том, что Бабушка не принимала участия в Октябрьской революции. История почти неизменно доказывает, что те, кто в юности целиком отдает себя какой-то большой идее, не могут в старости постичь тот самый революционный дух, у истоков которого стояли сами; они