Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Когда немцы и белогвардейцы пришли к власти, тут же последовали ужасные события. Семь тысяч мужчин и женщин из Красной армии[295] были убиты после того, как их разоружили[296]. Так немцы сводили счеты с этими бедолагами: они брали их партиями по пятьдесят человек, ставили к стенке и пускали в ход пулеметы. Если бы я опоздала на несколько часов, отправляясь из Петрограда с документами от большевиков, вероятно, я разделила бы их участь.

В Торнео американский офицер уехал жениться, и вместо него дежурил молодой гибкий казак. Я не была уверена, что он большевик, и не решалась предъявить свои документы. Он сразу же начал задавать мне вопросы на очень хорошем английском.

– Вы только что из Петрограда? Вы социалистка? – И прежде чем я успела ответить, он гордо продолжил: – Я сам социалист, и меня очень интересует большевистское движение. Есть большие шансы на продвижение. Посмотрите на меня! Мне нет тридцати, и я генерал. Вот в вашей стране есть генералы младше тридцати?

Река между Торнео и Хапарандой замерзла, поэтому мы ехали из одного города в другой на санях. Казачий генерал сопровождал меня. Он был очень счастлив, рассказывая мне о своей жизни. Мы находились всего в нескольких милях от полярного круга[297]. Он предположил, что прогуляться туда пешком было бы очень приятным опытом для американской корреспондентки. Еще не было трех часов дня, и солнце, которое взошло всего несколько часов назад, уже садилось, отбрасывая в небо желтые и золотые языки пламени, окрашивая снег в красный цвет. Двое маленьких, вмещавших только одного ездока саней, запряженных северными оленями, вылетели навстречу друг другу. Возницы, казалось, не имели никакого контроля над разъяренными маленькими животными, которые бросались друг на друга, сея хаос вокруг.

Мы покинули Хапаранду только около восьми вечера. Я поужинала там и прошлась по городу, заглядывая в лавочки и разговаривая с крестьянами. Красивые молодые шведские офицеры и солдаты в светло-голубой форме и высоких белых меховых шапках стояли на каждой улице. Я с легким страхом думала, не собираются ли они вторгнуться в Финляндию и еще больше осложнить ситуацию.

Почти сразу после того как мы покинули границу, в поезд вошли десять немецких офицеров. Они были одеты кто во что горазд, и, если бы я не сидела за одним столом с ними за завтраком, обедом и ужином, возможно, не узнала бы, кто они. Похоже, они организовали регулярную подпольную систему связи из Финляндии, которая работала особенно успешно, пока Белая гвардия набирала силу.

Казалось, что по всей дороге у них есть свои люди, а в Стокгольме одного офицера встретили его жена и двое детей. С самого начала войны молодые финны сражались в немецких окопах против русских[298]. Симпатии консервативных классов в Финляндии и Швеции на стороне Германии; это несомненный факт, который был доказан недавними действиями финского правительства[299]. Тем не менее было довольно поразительно видеть такое открытое сотрудничество.

Как только я добралась до Стокгольма, попыталась найти большевистских представителей. Я думала, что, может быть, кто-то из курьеров собирается обратно, и хотела сообщить им о немецких офицерах. Мои неприятности начались сразу. Не имея точного адреса, я зашла в самую большую гостиницу, и спросила портье, не знает ли он, где находится большевистское представительство. Он бросил на меня враждебный взгляд:

– В каком-нибудь подвале, наверное. У нас нет сведений о таких людях.

Я, разумеется, хотела проверить, какой будет эффект, и продолжила:

– Но я курьер нового российского правительства.

– У нас нет свободных номеров, – сказал он, отвернувшись, что, возможно, было ответом на мою реплику, а может, и нет.

Затем я направилась в американскую миссию. Прямо напротив входа я заметила старого русского императорского двуглавого орла на вывеске с надписью «Российское консульство», пересекла двор и вошла. Я услышала внутри голоса и постучала. Громкие крики «Войдите!» указали мне путь в плохо освещенную комнату. В углу гудел самовар. За столом сидело множество людей, которые пили чай и ели бутерброды. По стульям была разбросана одежда, а неопрятный ребенок шумно гукал, сидя на полу. Какой-то мужчина вышел вперед и спросил меня, что мне нужно. Я сказала как ни в чем не бывало:

– Если это большевистское представительство, у меня есть для вас письмо и кое-какие сведения.

Все тут же вскочили, страшно возбужденные, и заговорили разом, как это умеют только русские.

– Мы не имеем ничего общего с большевиками! Мы не принимаем их представителей.

– Ну хотя бы скажите, где они находятся, – ответила я.

– Мы не имеем ничего общего с большевиками!

Мне уже немного надоело, что со мной обращаются так высокомерно.

– Если вы представляли Временное правительство или даже царское, вам наверняка сообщили хотя бы об одном – где находится новая власть.

– Мы не имеем ничего общего с большевиками! – кричали они, визжа от ярости и хлопая дверью.

Я отправилась обратно в американское представительство и встретила корреспондента одного из наших крупнейших информационных агентств. Я почувствовала облегчение: казалось, теперь-то я получу точную информацию.

– Скажите, – спросила я настолько вежливо, насколько могла, – где я могу найти штаб-квартиру большевиков?

К моему полному изумлению, он побагровел от негодования.

– Я не имею ничего общего с этой сволочью! – ответил он ледяным тоном.

Я не могла обойтись без еще одного вопроса:

– Если бы вам пришлось выбирать между большевиками и немцами, кого бы вы предпочли?

Не колеблясь он ответил:

– Немцев.

– Вы когда-нибудь были в России?

– Нет.

Больше говорить было не о чем. Я зашла в кабинет американского посланника и узнала нужный адрес – всего в квартале оттуда. Все, кого я спрашивала, должно быть, знали его. Пока шла, я размышляла, каких же чудовищ там встречу. На мой звонок ответил очень худой, почти застенчивый юноша. Он сказал, что консул примет меня через минуту, дал мне книгу и усадил у камина.

Консул Воровский[300] оказался известным музыкантом и культурным джентльменом. Его помощником был доктор философии, чье воображение оказалось захвачено романтикой и дерзостью большевистского движения.

– Вы, должно быть, очень устали, – сказал доктор философии, – после долгого путешествия. Чуть дальше по улице есть тихая маленькая чайная, где дают хорошие концерты и подают самую вкусную шведскую выпечку. Мы зайдем туда и поговорим.

Сидя за столом, мы смотрели через улицу на медленно движущиеся по каналам баржи. Огромная Россия осталась далеко позади. Я тосковала по своей родине, но думала о германском наступлении, и мое сердце болело. Я хотела вернуться и пожертвовать своей жизнью ради революции. Мой спутник прервал мои мысли.

– Если вас интересует шведское искусство, – начал он, – в Национальной галерее проходит интересная выставка Цорна…[338]

Конец