Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Если русские дети действительно настолько крепкие, то от этого статистика их смертности становится еще трагичнее. Во время отступлений из Галиции, Волыни, Риги и других мест из каждой тысячи детей умирали восемьсот. В благотворительных учреждениях, переполненных, охваченных болезнями, негигиеничных, лишенных почти всех необходимых медицинских предметов первой необходимости, выживали только пятнадцать процентов.

Одного упоминания об этом недостаточно, чтобы представить масштаб бедствия тем, кто не видел его своими глазами. Картина начинает складываться лишь после того, как вы поживете в России некоторое время и начнете задаваться вопросом, куда пропали все дети. Я ходила и искала счастливых детей, которым должны принадлежать яркие игрушки в витринах магазинов, теперь покрытые пылью. Я поняла к своему ужасу, что в России все выросли. У тех, кого мы бы по-прежнему называли детьми, были печальные старческие лица, на которых горели большие голодные глаза; жалкие изношенные ботинки и обвисшие рваные наряды маленького размера лишь подчеркивали их нищету.

Прошлой зимой в Петрограде полковник Рэймонд Робинс из Американского Красного Креста попытался обеспечить петроградских младенцев сгущенным молоком. Но поставки задерживались, политика в отношении России изменилась, так что к моему отъезду в конце января молоко так и не прибыло. Конечно же, спекулянты каким-то образом умудрялись провозить контрабандой небольшие партии, и десятицентовые банки популярных американских марок можно было купить по непомерной цене – шестнадцать с половиной рублей. Я хотела бы стереть из памяти вид старух-крестьянок и маленьких оборванцев, которые стояли на снегу у витрин продовольственных магазинов, жадно глядя на красно-белые баночки[262].

Отступления сопровождались смятением и ужасом среди населения. Осенью прошлого года, когда беженцы спешили по грязным дорогам от наступающих немцев, родители не успевали хоронить умерших детей. Матери падали от изнеможения и умирали с живыми младенцами на руках. Долго лелеемые домашние сокровища, которые тащили за собой в надежде обрести новый дом, выкидывали на всем протяжении утомительной долгой дороги; здесь сундук, там старый ручной работы чайник, медный самовар… Без шапок, без верхнего платья, голодные, часто босые и по колено в мокром снегу, люди день за днем упорно продолжали путь.

Даже когда отступления были организованы лучше при участии врачей Красного Креста, больных детей приходилось оставлять в военных госпиталях, особенно если у них были заразные заболевания, такие как скарлатина. Их спешно помещали в отдельные палаты, привязывали бирки к одежде, а на двери приклеивали адресованное немцам объявление: краткие сведения о болезни, родителях, откуда они приехали и куда направляются. Была отчаянная надежда, что родитель и ребенок когда-нибудь встретятся, но в большинстве случаев эта надежда была тщетной.

Во время этих походов между детьми устанавливалось удивительное товарищество. Старшие часто несли младших, и, шагая, они пели народные песни, перемежаемые всеми новыми революционными мелодиями. Их прекрасные высокие голоски, пробивающиеся сквозь холодную тяжелую сырость унылой русской осени, и их съежившиеся фигурки в тумане напоминали армию призраков всех детей, которые погибли в этой войне за грехи нескольких дипломатов, сидевших за позолоченным столом, замышляя завоевания и проливая кровь всего мира.

Дети проявляли замечательное мужество, выдерживая всевозможные трудности без единого всхлипа. Особенно это касается тех, кого отправляли вперед родителей, чтобы, даже если родители погибнут, хотя бы дети могли спастись. В необычной и суматошной новой жизни ярко проявлялись характеры. Один маленький мальчик или девочка, часто далеко не самый старший, могли вести за собой группу из двадцати или тридцати человек. Он или она становились самопровозглашенными предводителями, иногда демонстрируя откровенное кумовство.

Жизнь в этих скорбных маленьких армиях не во всем была серьезна. Дети находили время, чтобы разыгрывать врачей, дразнить сестер милосердия и подражать революционным вождям. Они формировали комитеты и выпускали дерзкие прокламации, делая вид, что отказываются выполнять приказания старших. Это передразнивание нового жизненного уклада происходило и в петроградских школах. Маленькие мальчики старательно писали длинные документы и наклеивали их на стены, «совсем как Ленин и Троцкий». Одна учительница рассказала мне забавную историю о комитете подростков, которые пришли с ней с важным известием: отныне ученики школы не будут исполнять никаких приказов, «если они не будут подтверждены комитетом», самому старшему члену которого было двенадцать лет.

Единственный знакомый мне ребенок, который, казалось, наслаждался опасностями войны, – удивительно красивый мальчик по имени Ваня, сын зажиточного крестьянина из Волынской губернии. Он потерялся на какой-то станции, когда вышел набрать воды для чая. На всех железнодорожных станциях стоят огромные емкости с кипятком для путешествующих, и крестьяне всегда возят с собой большие латунные чайники, чтобы заваривать чай, который они пьют почти что в любое время дня.

Ваня уговорил родителей позволить ему набрать воды «только разок», как это обычно делают маленькие мальчишки. Затем, кажется, он заинтересовался большой дружелюбной собакой и забыл, за чем шел. Поезд ушел, а родители его не хватились, пока не отъехали на много миль. Беженцы не могут возвращаться. Несколько часов Ваня простоял, ожидая, что поезд вернется. Под вечер его подобрала направлявшаяся на фронт казачья сотня.

Его приключения после этого были столь необыкновенны, что он стал легендой; говорили, что он будто заговоренный. Несколько недель он скакал во главе казачьего полка на горячем скакуне. Весь лагерь его обожал, и казаки заваливали его всевозможными подарками из награбленного по дороге. Он делал из них бусы и носил на шее, словно маленький дикарь. Из всех живых существ казаки проявляют нежность только к детям и лошадям.

У Вани был особый талант теряться. Казаки его потеряли, и он бродил по безлюдному лесу, питался дикими ягодами и спал под звездами. Его нашли дровосек с женой, усыновили и любили как родного. Но они тоже, в свою очередь, были вынуждены бежать от немцев и после долгого путешествия добрались до Петрограда.

Здесь Ваня снова потерялся, его нашел американец и привез в американский приют, основанный в начале войны на пожертвования сотрудников американской миссии и их друзей в США. Приют так и не стал крупным, но его постоянные покровители смогли окружить заботой около сорока детей.

История о том, как Ваню после полутора лет скитаний по всей России наконец нашли родители, – один из редких счастливых финалов среди тысяч печальных историй о сломанных судьбах людей из оккупированных территорий.

Главным делом Татьянинского комитета[261] было способствовать воссоединению разлученных семей. Комитет каждые две недели распространял списки беженцев по разным лагерям. Именно в одном из таких списков Ванин отец встретил его имя. Он больше года дважды в неделю ходил по двадцать versts в контору комитета, чтобы получить эти списки…

Голод угрожал России уже несколько месяцев, а сейчас кажется неизбежным.