Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

состоялась 21 января[251]. Это была одна из крупнейших демонстраций после первой революции[252]. В ней приняли участие около четверти миллиона человек, и она продолжалась весь день. Там были красногвардейцы, кронштадтские матросы, женщины и дети – все трудящиеся. Мы слышали, что это была демонстрация за мир, и задавались вопросом, правда ли они ожидают подписания достойного мира в Бресте. Однако оказалось, что это было совсем не так. Все на демонстрации были вооружены! Это была торжественная и грозная процессия, и тем не менее на большинстве транспарантов было одно слово: «Мир».

Я уверена, что немцы так и не поняли, что русские хотели сказать этой гигантской демонстрацией. Они только почувствовали себя оскорбленными – вот и все. Но в ней был гораздо более глубокий смысл. Люди, шагавшие по заснеженным улицам, знали, что им нужен мир – что они в этот момент находятся у последней черты. В то же время это был вынужденный мир, оставлявший каждого мужчину, женщину и ребенка с необходимостью вести войны в будущем; это был вооруженный мир. И это был лишь своеобразный русский способ выразить их чувства. Каждый демонстрант видел перед собой день, когда злорадствующие над ними сейчас немецкие милитаристы больше не будут держать в страхе уставший и страдающий мир. Почти у всех демонстраций в России есть определенное символическое значение.

Глава 25

Немецкая пропаганда

Немецкая пропаганда вовсе не такая уж грубая и откровенная, как нам обычно кажется. Истории о том, как германские агенты скупали целые полки русских солдат, смехотворно лживы. На русском фронте даже сигареты раздавать было опасно. Одному американскому корреспонденту, который побывал на фронте в ноябре, стало так жалко солдат, что он вернулся в ближайший город в тылу и купил много сигарет. Вернувшись в окопы, он начал довольно свободно их раздавать. Его чуть не подвергли самосуду. Когда его документы проверили и он все объяснил, его наконец отпустили. Но он нашел это настолько неприятным, что решил вернуться в Петроград. Слух о том, что он немецкий агент, разошелся, и, когда на следующий день он ждал своего поезда на каком-то полустанке, его снова окружили солдаты и угрожали ему… Некоторые из нас пытались выяснить, как немцы ведут пропаганду, и обнаружили, что их методы очень тонкие и с трудом поддаются отслеживанию. Они никогда не делали глупостей вроде прямого подкупа простых солдат – они оплачивали услуги тех, кто мог прямо или косвенно на них влиять.

Поняв, что не могут подкупить революционных вождей, они сделали все возможное, чтобы очернить их. В России можно телегами покупать поддельные доказательства того, что Ленин и Троцкий – немецкие агенты. Все эти доказательства были полностью опровергнуты Временным правительством, когда оно держало их в ожидании суда. И все же эта немецкая пропаганда была более или менее успешной. Не так давно один из наших должностных лиц привез домой полный сундук с пропагандой[253], и, если бы не усилия нескольких здравомыслящих представителей, ситуация в России была бы еще сложнее.

В штате немецкого бюро пропаганды, центр которого находится в Берлине, есть сотрудники всех профессий, каждый из них – эксперт в своей области. Их задача – изучение психологии людей, до которых они хотят достучаться. Например, если они хотят вести пропаганду в России, они нанимают кого-то, кто знает русский менталитет и кто, вероятно, долгое время жил в России, но теперь находится в Берлине. Почва тщательно просеивается, и когда бюро решает, что надо делать, агенты получают подробные инструкции. Их отправляют жить в разные местности, где с ними постоянно держат связь и где они, как правило, не вызывают подозрений.

Наиболее показательный случай, с которым я столкнулась, раскрывался постепенно, и по мере его развития я выясняла многие другие детали. В Стокгольме, по дороге в Россию, я познакомилась с молодой женщиной, которая представилась американской корреспонденткой. Она откровенно симпатизировала Германии.

Мы, несколько репортеров, обедали в «Гранд-отеле», и после обеда она проводила меня до гостиницы. Я сказала, что ищу шубу, и она без малейшего колебания заявила:

– Ну не покупайте ее здесь; здесь так дорого. Я вам добуду шубу в Германии.

Я остановилась на минуту, решив, что неправильно ее поняла. Но девушка только рассмеялась.

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, – продолжила она. – Вы собираетесь сказать, что это торговля с врагом, но это очень узколобо с вашей стороны.

К этому времени мы уже дошли. Я смотрела, как она шагала по улице; у нее были светлые волосы и румяная кожа, и все в ней казалось скорее немецким, чем американским. Вспоминая некоторые ее оброненные за обедом замечания о том, какие душки прусские офицеры, я надеялась, что моя догадка верна.

Я никогда больше ее не видела, и эта история не совсем о ней, но она служит важным звеном. Пять месяцев спустя союзные власти приказали ее арестовать, и она бежала в Германию, где и находится до сих пор. Последняя ее работа – книга под названием Mein Lieber Barbars[254].

В Петрограде выходила только одна газета на английском[255]. Редактором был слабовольный колеблющийся человечек без собственного мнения, и он находился под влиянием особенно презренного маленького персонажа, который рекомендовался русским, когда был в Америке, и американцем, когда был в России[256]. И там и там ему удалось избежать военной службы.

Некоторые его статьи вызвали в России много недовольства по отношению к Америке. Он нападал на Троцкого и большевиков сразу после их прихода к власти. Легко представить, что бы мы чувствовали, если бы издаваемая в нашей стране иностранная газета начала нападать на президента Линкольна во время Гражданской войны, ежедневно заполняя свои страницы ложными сообщениями о «варварских» действиях Севера.

Большевики не могли понять, что им делать. Владельцы газеты держались в тени и мало обращали внимания на политику. Несколько раз английские и американские корреспонденты обсуждали необходимость выразить официальный протест, но почему-то так ничего и не сделали. Часто в Смольном взволнованные русские говорили нам с упреком: «Так вот как американские газеты лгут о революционерах!» И мы с жаром объясняли, что газета не американская.

Очень хитро составленная статья о шести днях боев в Москве, когда большевики одолели юнкеров, начинался так:

«Вернувшийся из Москвы американец сообщает, что немецкие офицеры командовали артиллерией большевиков».

Самое коварное в этой статье было даже не то, что вся история была ложью, сколько то, что ее подавали именно так – «как сообщает американец»…

Автор сказал русскому сотруднику редакции не сообщать некоторым американцам, что он посылает новости молодой даме, которая обещала мне достать шубу в Германии. Но русский, будучи любопытным, словно ребенок,