Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

и мы должны им помочь. Приехав в Петроград, я начала видеть правду: мы должны были стыдить солдат. – Ее глаза наполнились слезами. – Мне казалось, что я могу умереть от стыда. Я не знала, что делать. А потом, как раз перед падением Зимнего дворца, пришла одна из аристократок из батальона смерти и попросила нас присоединиться к казакам, чтобы бороться против революции. Я еврейка, – сказала Анна, – и выросла в черте оседлости. Свобода для меня дороже жизни. И меня… меня правда попросили об этом! Я разговаривала с людьми в очереди за хлебом о большевиках, – продолжала она, – и мне говорили, что они неплохие люди, наши друзья. Когда вы вернетесь в Америку, – сказала она с нетерпением, как будто все должны были знать о ее проступке, – скажите там, что я женщина-солдат и сражаюсь только с захватчиками-империалистами.

У Анны и Киры почти не было одежды – только тонкие летние вещи, залатанные какими-то заплатками, и они не знали, что будут есть в следующий раз. Я предложила им деньги и одежду. Сначала обе плакали и отказывались, а потом с радостью приняли подарок.

«Друзьям в Америке от доброволицы Первого петроградского батальона. Анна Шуб»

За несколько дней до отъезда из Петрограда я зашла в один из огромных военных госпиталей, где работали женщины-солдаты. Большевики дали им работу, чтобы они могли не голодать… В тот же день я видела, как две из них просили подаяние у вокзала. Я обнаружила, что девушки уже ушли ночевать. Следуя неясным указаниям, я прошла по темной улице около четверти мили. Домик, где они жили, стоял посреди безлюдного сада, заснеженный и запущенный.

Я прошла через открытую дверь, которая висела на сломанной петле, и на ощупь прошла по коридору, пока не увидела луч света. Я постучала и вошла. В комнатенке были крестьянин, его жена, их ребенок, печь, кровать и резкий запах варящихся щей.

В соседней комнате мне повезло больше. Это была большая комната: десять девушек и десять коек, длинная лавка и русская печь. Они были рады компании, особенно «настолько издалека». Мы сели на лавку и проговорили бóльшую часть ночи. Их истории во многом повторяли рассказ Анны.

– Мы – девушки из маленьких городков, – сказала одна из них, – Некоторым из нас родители дали свое благословение, но большинство получили только их проклятия. Мы все были полны решимости умереть за революцию.

Как мы были несчастны! Нигде нас не понимали. Мы ожидали почестей, что с нами будут обращаться как с героями, но к нам всегда относились с презрением. На улицах нас оскорбляли. Ночью мужчины ломились к нам в казармы и изрыгали проклятия. Большинство из нас даже близко не были на фронте. Солдаты думали, что мы милитаристы и враги революции, и в конце концов они разогнали нас и разоружили[221].

Другая девушка заговорила.

– Той ночью, – сказала она, – мы все думали о самоубийстве; нам ничего не оставалось. У нас не было одежды, некуда было идти; жизнь была невыносимой. Некоторые из нас хотели обратиться к большевикам, побеседовать с ними и объяснить наши цели. Мы хотели, чтобы они знали, что мы пойдем на фронт и будем сражаться за них или за любую другую партию. Наша цель – спасти Россию. Но, когда мы это предложили, некоторые участницы батальона воспротивились и попытались заставить нас присоединиться к казакам. Мы были в ужасе. Тогда мы поняли, как нас обманули. Конечно, мы не пошли…

– Тринадцать пошли, – воскликнула одна из девушек.

– Но они были аристократками, – ответила первая с презрением.

Они яростно осуждали Бочкарёву.

– Она называет нас трусами, – говорили они, – а сама убегает. Это она бросает свою страну, не верит ни в русских женщин, ни в русских мужчин…

Как раз в это время переговоры в Брест-Литовске были прерваны, и все обсуждали возможное немецкое наступление. Я спросила их, предложат ли они свои услуги советскому правительству, если это случится. Они в один голос ответили утвердительно.

– А как насчет вас? – спросила одна. – Вы пойдете воевать вместе с нами?

Я сказала, что пойду. Эта мысль им очень понравилась. Я ехала домой, когда началось наступление, и не смогла сдержать своего слова. Но, может быть, еще представится возможность. Россия будет воевать с Германией до свержения нынешнего германского правительства, и я полностью готова предоставить свои услуги в борьбе за свободу русского народа.

Почти рассвело, когда я попрощалась с женщинами-военнослужащими. Одна из них немного прошла со мной вместе. Было мучительно холодно.

– Обязательно возвращайтесь, – ласково попросила она, когда мы пожали друг другу руки.

– Даю вам честное слово, – сказала я, чувствуя себя ужасно торжественно.

Я опустила взгляд и вдруг поняла, что она была босиком…

Я сейчас вспоминаю ее, и она олицетворяет для меня Россию – голодную, замерзшую, босую, забывшую обо всем, замышляющую новые битвы, ищущую новые пути к свободе.

Глава 22

Свобода слова

После Ноябрьской революции закрыли ряд газет, и консерваторы не без оснований покачали головами: «Ну вот видите, что бывает, когда радикалы приходят к власти – они делают то же самое, что и мы». Это было правдой лишь отчасти. Во-первых, советское правительство не делает вид, будто верит, что реакционерам следует позволить контролировать прессу, что горстка капиталистов должна формировать общественное мнение. Они считают, что пресса должна отражать интересы народа и государства…

В России очень не хватало бумаги, и было решено ограничить количество газетной бумаги, типографской краски и прочих расходных материалов пропорционально голосам, поданным за каждую партию. Декрет об этом был принят в значительной степени для того, чтобы искоренить консервативные издания.

Другой причиной закрытия газет было то, что многие из них отказались подчиняться новым законам о рекламе, которые сделали газетные объявления монополией государства. Этот закон был принят для того, чтобы получить средства на деятельность правительства и содержание армии.

В разгар восстания некоторые газеты были закрыты, потому что пытались сеять панику и подстрекали к беспорядкам, печатая всякого рода преувеличенные сообщения. Объяснение этих мер Ленин дал в Декрете о печати, который принял Петроградский совет. В нем, в частности, говорилось:

В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков.

Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила основной принцип своей программы. Рабочее и Крестьянское правительство обращает внимание на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой скрывается попытка отравлять умы и вносить смуту в сознание масс. Невозможно было оставить это оружие преднамеренного введения в заблуждение в руках врага, поскольку оно не менее опасно, чем бомбы и пулеметы.

Вот почему и были приняты временные и экстренные меры для