Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Как только порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону; стеснение печати, даже в критические моменты, допустимо только в пределах необходимых[222].

Газеты в России могут существовать без рекламы, потому что цена номера очень высока, и в них по две страницы без иллюстраций. Редакторы никогда не слышали о простых человеческих историях. Газеты, кроме иностранных, не доставляются на дом. Газетчики все распродают через час после выхода номера, поскольку интерес к новостям чрезвычайно велик.

Важнейшие объявления властей после революции расклеивали на стенах зданий или печатали как листовки и распространяли по всему городу.

Декрет об объявлениях был любопытно написан; он включал подробный план государственного контроля. Нарушителям этого закона грозило три года тюремного заключения, но ни одному редактору так и не вынесли приговора, хотя многие были осуждены. Обычно газету закрывали на неделю, а затем снова разрешали выходить под другим названием.

Ряд известных русских писателей выпустил один номер «Газеты-протеста»[223], в статьях которой отрицалось право на подавление печати при каких бы то ни было обстоятельствах. Среди авторов были Короленко[224], Сологуб[225], Хирьяков[226], Макс Мижонефф[227], профессор Кареев[228] и Евгений Замятин[229]. Протест не произвел заметного влияния на общественное мнение и после одной попытки был прекращен.

По мнению Горького, профессиональный архитектор[230] Замятин в будущем станет видным писателем. Я воспроизвожу здесь причудливую маленькую символическую сказку, написанную им в защиту свободы слова, которую он мне подарил; она никогда не переводилась на английский язык:

Четверг (сказка)

Жили в лесу два брата: большенький и меньшенький. Большенький неграмотный был, а меньшенький – книгочей. И близко Пасхи заспорили между собой.

Большенький говорит:

– Светлое Воскресенье, разговляться.

А меньшенький в календарь поглядел:

– Четверг еще, – говорит.

Большенький ничего малый, а только нравный очень, заворотень, слова поперек не молви. Осерчал большенький, с топором полез:

– Так не станешь разговляться? Четверг, говоришь?

– Не стану. Четверг.

– Четверг, такой-сякой? – зарубил меньшенького топором – и под лавку.

Вытопил печку, разговелся большенький чем Бог послал, под святыми сел – доволен. А за теплой печкой – вдруг сверчок:

– Чтверг-чтверг. Чтверг-чтверг.

Осерчал большенький, под печку полез – за сверчком. Лазил-лазил, вылез в сапухе весь, страшный, черный: изловил сверчка и топором зарубил. Упарился, окошко открыл, сел под святыми, доволен: ну теперь кончено.

А под окошком откуда ни возьмись воробьи:

– Четверг, четверг, четверг!

Осерчал большенький еще пуще, погнался с топором за воробьями. Уж он гонялся-гонялся, гонялся-гонялся, какие улетели, каких порубил воробьев.

Ну слава Богу: зарубил слово проклятое «четверг». Инда топор затупился.

Стал топор точить, а топор о камень:

– Четверг. Четверг. Четверг.

Ну уж коли и топор про четверг – дело дрянь. Топор оземь, в кусты забился, – так до Светлого Воскресенья большенький и пролежал.

В Светлое Воскресенье меньшенький брат воскрес, конечно. Из-под лавки вылез, да и говорит старшему:

– Будет, вставай. Вздумал, дурак: слово зарубить. Ну уж ладно: давай похристосуемся[231].

Хотя Советы объявили о временном ограничении прессы, они никогда не пытались вмешиваться в публичные выступления или театральные постановки, которые высмеивали их или революцию. Я часто наблюдала, как толпа богатых буржуа издевалась над матросами-часовыми перед Городской думой, и восхищалась терпением последних. Речи на улицах были обычным делом. Красногвардейцы молча слушали оратора, который их ругал, и нисколько не возмущались; они, кажется, часто с глубоким любопытством относились к доводам оппонентов. Люди в России не стреляют друг в друга в результате жарких прений; драки практически не случаются. Когда происходят столкновения, это всегда массовое действие, регулярное сражение, каким бы маленьким оно ни было.

Большевиков так долго подавляли, что теперь, когда им приходится подавлять других, они делают это вполсилы. Такое отношение было особенно выгодно заключенным Петропавловской крепости. Я отправилась в тюрьму как-то в морозный январский день, потому что слышала рассказы о страшных лишениях, которые приходится переживать арестантам.

Я был удивлена и обрадована, обнаружив, что во всех камерах топили, поскольку в правительственной гостинице, где я жила, не хватало топлива, и мы буквально замерзали.

Я прошла по коридору и нашла Белецкого[232], бывшего при царе директором департамента полиции, улыбающимся от удовольствия. Даже Сухомлинов[233], который предал армию в начале войны и как никто другой заслуживал смерти, был доволен обращением. Впервые за время заключения им разрешили гулять по двору и читать газеты. Все заключенные были сыты и в тепле. Мы, находившиеся на воле, не могли того же сказать о себе.

Когда мы уходили, сказали большевикам – тюремщикам и надзирателям, – что хотели бы снять комнату в тюрьме, чтобы согреться, но они не поддержали шутку. Один из них сказал:

– Мы знаем, каково это – сидеть взаперти долгие дни и ночи. Ничто не может заменить свободу.

Любопытно отметить, что политические заключенные, освобожденные благодаря снисходительности большевиков, теперь составляют костяк их противников за рубежом.

Глава 23

Уличные бои

Каждое утро после большевистского государственного переворота я заходила в Смольный и Городскую думу. И там и там довольно охотно делились новостями. У меня были пропуска от обеих сторон, с которыми можно было ходить по городу и присутствовать при всех сражениях, при каких заблагорассудится. Комитет спасения родины и революции заседал непрерывно и переплюнул все знакомые мне американские рекламные агентства: там нам рассказывали самые дикие небылицы. Когда я их проверяла, неизменно находила их утверждения ложными или по крайней мере смехотворно преувеличенными. Однажды я пошла к городскому голове Шрейдеру[234] и пожаловалась.

– У нас, – сказала я, – политики так не поступают; они боятся рассказывать репортерам заведомо придуманную историю. А вот вы мне позавчерашней ночью рассказали, что в Петропавловской крепости убивают заключенных, я пошла туда в два часа ночи и нашла их мирно спящими.

Он погладил бороду и принял серьезный, почти благочестивый вид.

– Ну, – сказал он, – у них (то есть у большевиков) вся сила оружия, а на нашей стороне, в конце концов, только нравственная сила.

В Смольном говорили достаточно откровенно, часто признавались в полном разочаровании, никогда не переоценивали свои победы и не недооценивали поражения. Думаю, этот трезвый взгляд и был одной из главных причин их успеха.

В то утро, о котором хочу рассказать, я прибыла в Смольный и нашла одного из служащих очень больным. Я вернулась в город с большевиком, который очень близок к Троцкому[235]. Мы отправились в поисках врача прямо в гостиницу «Европейская», где располагалась штаб-квартира Американского Красного Креста. В вестибюле я с удивлением увидела одного из адъютантов Керенского, который стоял в углу со скрещенными руками и выглядел одновременно жалко и комично.