Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

штыками нескольких офицеров. Я всегда думала, что вся эта злополучная история произошла из-за отсутствия у юнкеров координации. Кажется невозможным, чтобы они были настолько глупы, чтобы намеренно стрелять после сдачи, зная, что их силы несопоставимы, хотя что-то похожее произошло в Москве[240]. Офицеры, казалось, были не в состоянии понять, что они больше не у власти.

Глава 24

Благородные люди

Утром 9 января я сидела за завтраком в большой столовой гостиницы «Астория». Усталые солдаты, ссутулившись, входили и выходили, выглядя странно неуместно в великолепной обстановке, созданной для веселых дам и блестящих офицеров. Уже два дня не было ни света, ни воды, и официант-татарин только что сообщил нам, что хлеб закончился, но мы все еще можем выпить chi (чай). Солдат за соседним столиком предложил мне часть банки рыбных консервов, а другой наклонился и сказал: «Ну что же, товарищ, вот и они». Он говорил о немецких и австрийских делегатах. Мы ждали их уже давно – с тех пор, как начались переговоры в Брест-Литовске.

Будучи американцами, мы не могли бы брать у них интервью, но не было закона, запрещающего смотреть на своего врага. Как только мы смогли их найти, все корреспонденты провели много времени, наблюдая, как делегаты жуют своего rabchick. Rabchick – это маленькая русская лесная птица; в те дни мы ели почти только их и капусту. Там были высшие офицеры со своими адъютантами и стенографистами, всего числом около сорока. Они сидели за длинными столами, непринужденно болтая. Над столами висели те же старые таблички: «Говорить по-немецки воспрещается!»

Всего было две делегации – одна остановилась в меблированных комнатах «Бристоль» на Мойке; ее возглавляли контр-адмирал граф Кейзерлинг[241] и граф фон Мирбах, которого впоследствии убили в Москве[242]. Этот комитет был известен как военно-морская делегация, и они должны были обсудить средства прекращения морской войны в соответствии с договором о перемирии. Вторую делегацию возглавлял граф Берхтольд[243], представитель Германского Красного Креста, и она должна была обсудить обмен военнопленными[244]. Они обосновались в «Гранд-отеле» и «Англетере». В обеих гостиницах жили британские и французские офицеры, что, очевидно, создавало неловкую ситуацию. Почти все делегаты до войны были связаны с немецким и австрийским посольствами. У нескольких была собственность в России, а двое были крупными немецкими торговцами.

Помощнику Троцкого доктору Залкинду приходилось заезжать к ним в гостиницы, чтобы проверить, достаточно ли у делегатов номеров.

По прошествии точно отмеренного количества часов и в приличествующем для таких случаев наряде фон Мирбах посетил Залкинда в народном комиссариате иностранных дел, как будто это был официальный визит. Svetzar принес карточку. Залкинд был занят, но он отодвинул в сторону бумаги, встал и вышел в вестибюль.

– Здравствуйте! – сказал он. – Что вы здесь делаете?

Граф смутился.

– Да я просто наношу ответный визит, – сухо сказал он.

Залкинд развеселился.

– Извините, граф, – сказал он, – мы революционеры и не признаем церемоний. Вы могли бы избавить себя от хлопот, вспомнив, что вы в Новой России. – Он подумал минуту. – Но вы можете зайти, – добавил он, – и выпить стакан чаю.

Фон Мирбах не принял приглашения. Он свысока посмотрел на грубую одежду Залкинда, на его взъерошенные седые волосы и вдохновенное лицо и смущенно выбрался из чуждой ему атмосферы Народного комиссариата иностранных дел.

Троцкий приказал Красной гвардии выставить караул у гостиниц, где остановились делегаты. Почти сразу же поднялся шум. Граф Кейзерлинг и все остальные утверждали, что они «благородные люди» и что проявленная большевиками подозрительность была нелепой и оскорбительной. Поэтому караул сняли, однако большевики не настолько доверяли слову немецких делегатов, чтобы убрать контрразведчиков.

Прошла неделя.

В «Европейской» разгулялась спекуляция. Крупные русские предприниматели наперегонки пытались связаться с делегатами. И немцы, очевидно, не менее яростно старались заключить с ними крупные сделки. Большевики все это заметили. Во всех уголках России внезапно обнаружились скрытые запасы. Далеко на востоке, в Сибири, вагоны таинственным образом загружались каучуком и пшеницей. Далеко на юге, на Кавказе, продовольствие готовилось к отправке. И это были те самые «высшие классы», которые ранее оставались глухи к мольбам голодающих и отчаявшихся солдат. В Финляндии буржуазия проявляла необычную активность…

Я помню большого и напыщенного немецкого спекулянта, члена делегации, который появился в это время. Он имел обыкновение прогуливаться взад и вперед по многолюдному и потрепанному Невскому проспекту около одиннадцати часов утра. Он носил шелковый цилиндр и не удостаивал взглядом бедствующее и любопытное население. Он был настолько самодовольным, что я иногда желала, чтобы он отморозил себе уши или чтобы с ним случилось еще что-нибудь неприятное. Но ничего не происходило: он был невосприимчив ко всему русскому – даже к погоде.

В общем, разницы между спекулянтами одной страны и другой нет. И в каждой стране они жиреют в военное время, словно упыри.

Однажды, когда все это дело зашло достаточно далеко, большевики снова поставили караул, причем удвоенный! Благородные люди все поняли и не сказали ни слова. Многих лиц, связанных с этим делом, арестовали. Но, когда российские бедняки, привыкшие за века к тому, что буржуазия их предавала, узнали правду из солдатских газет, они даже не удивились.

Во время своего визита в Петроград Кейзерлинг дал интервью репортеру газеты Dien[245]. На вопрос о том, пересечет ли, по его мнению, большевизм границу Германии, он ехидно ответил:

– Если большевизм представляет опасность для нас, почему также не для Франции и Англии?

Русский журналист его изрядно разозлил своим следующим замечанием:

– Да, но согласитесь с тем, что Германия – наша ближайшая соседка, так что не думаете ли вы, что русская революция имеет больше влияния на настроение народных масс Германии, чем в более отдаленных странах? Вы не станете, конечно, отрицать имевших место во флоте серьезных волнений.

Кейзерлинг уклонился от ответа.

– Такие волнения происходили на некоторых судах, – признался он, – но они были быстро подавлены, и виновники понесли должное наказание. Вообще, напрасны ваши кивки на Германию. У нас все обстоит как нельзя лучше. Мы пользуемся конституционной свободой в полной мере. В этом отношении коварная Англия – самое гнусное государство в мире. Даже Соединенные Штаты могут нам позавидовать[246].

Репортер:

– Имели ли вы уже удовольствие видеть руководителя нашей внешней политики Троцкого?

Кейзерлинг:

– Нет, этого удовольствия я еще не имел. Я уже пять раз[247] предпринимал попытки пожать ему дружески[248] руку, но до сих пор он был слишком занят[249], чтобы дать мне аудиенцию.

Чаще всего граф отвечал на вопросы о своем правительстве такими фразами: «Мы спокойны». «Русская анархия не может повлиять на Германию»[250]. Он спросил репортера, что должна была означать демонстрация, которую большевики устраивали на следующий день.

Демонстрация, о которой он говорил,